Рина Львович – Двойной удар цветущей сакуры (страница 24)

— Неенааавииижууууу! — зашипела Ася освобождаясь от мягких рук подруги. — Я! Тебя! Ненавижу! И запихни этот поклон себе в свою аристократическую задницу, придурок!

Если до этого момента Ёсихиро пытался быть великодушным победителем (или проигравшим), то эта фраза сработала как детонатор. Его лицо снова окаменело, а бровь дернулась. Слово «придурок» в сочетании с пожеланием засунуть поклон в определенное место было настолько чуждым и диким для ушей наследника клана Минамото, что он на мгновение просто завис, пытаясь переварить услышанное. Араками, который только начал приходить в себя, снова рухнул на маты, но теперь он не смеялся — он буквально задыхался от восторга, прижимая руки к лицу.

— О боги... — простонал первый сын клана сквозь пальцы. — Ёси, она только что... она только что послала тебя на все четыре стороны самым изощренным образом! Я официально заявляю: я влюблен в этих женщин!

Ёсихиро медленно повернул голову к брату, и тот мгновенно замолчал, почувствовав исходящую от него волну ледяного бешенства. Затем наследник снова посмотрел на Асю. Его глаза сузились. Признание силы было одним, но терпеть подобное хамство — совсем другим.

— Твой язык работает быстрее твоего мозга, — отрезал самурай, и в его голосе снова зазвучал металл. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Это даже удобно — ненависть делает воина сосредоточеннее. Но запомни одну вещь: в этом доме я всё еще тот, кто решает, будешь ли ты завтра завтракать или будешь чистить конюшни до конца месяца. Он резко развернулся, взмахнув хакама, и направился к выходу из зала. — Свободны, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — И если я еще раз услышу подобные... «демократические» пожелания в свой адрес, я заставлю тебя переписывать кодекс чести клана Минамото от руки. Десять раз. Когда он вышел, в зале осталась только тяжелая тишина и Касуми, которая с облегчением выдохнула, глядя на всё еще кипящую от ярости подругу.

— Если останешься жив, — бросила в уходящую спину морпех.

Второй сын клана замер в дверном проеме. Его спина на мгновение напряглась, а плечи стали еще шире, словно он пытался сдержать внутренний рык. Он не обернулся — не стал давать ей удовлетворения видеть его лицо, но в зале отчетливо послышался короткий, резкий выдох. Это не был смешок, скорее сдавленный звук человека, который впервые в жизни столкнулся с кем-то, кто не просто не боится его, а открыто желает ему смерти. Араками, наблюдавший за этой сценой, медленно поднялся с матов, его глаза сияли почти фанатичным блеском. Он посмотрел на блондинку с нескрываемым восхищением, как смотрят на человека, который только что в одиночку взорвал пороховой склад.

— Знаешь, — прошептал он, подходя к девушкам с кошачьей грацией, — я всегда считал своего брата нерушимой скалой. Но ты... ты только что нашла в этой скале трещину. И, клянусь всеми предками, я буду с огромным удовольствием наблюдать за тем, как эта трещина будет расти. И, Ася... береги свой язык. Он может стать твоим самым сильным оружием или самой короткой дорогой к эшафоту.

— Решил стать моей второй целью? — капитан перевела взгляд на первого господина. В нем не было угрозы или заигрывания. В нем был приговор клану Минамото.

Араками, который уже почти вышел из зала, остановился. Он медленно обернулся, и на мгновение его привычная маска лукавого трикстера сползла, обнажив что-то более глубокое и темное. Взгляд Аси Горной не был похож на гнев его младшего брата — это была не вспышка пламени, а холодный, расчетливый лед. Она смотрела на него не как на человека, а как на препятствие, которое подлежит устранению. Араками почувствовал, как по позвоночнику пробежал настоящий, животный холодок. Это было то самое чувство, которое испытывает добыча, когда понимает, что хищник уже выбрал точку удара. Мужчина молчал несколько секунд, всматриваясь в её глаза. Затем он медленно, почти благоговейно, улыбнулся. Но эта улыбка больше не была заигрыванием — она была признанием опасности.

— «Второй целью»... — повторил он, пробуя слова на вкус. — Как поэтично. Значит, я не просто развлечение в твоих глазах, а часть плана по зачистке? — Он сделал один короткий шаг назад, словно инстинктивно увеличивая дистанцию безопасности. — Знаешь, Ася-сан... в этом доме все либо боятся Ёсихиро, либо пытаются ему подражать. Но ты — первая, кто смотрит на нас обоих как на мишени. Это... освежает. — Он снова склонил голову набок, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Я не буду обещать тебе покорности, но обещаю одно: если ты действительно решишь стереть нас с лица земли, я буду тем единственным в этом проклятом клане, кто будет аплодировать тебе с самого края могилы. — С этими словами он исчез за дверью, оставив после себя шлейф из тревожного предвкушения и осознания того, что в поместье Минамото только что появилась сила, которой плевать на их титулы, их честь и их жизни.

Когда шаги братьев затихли в коридоре, Касуми осторожно положила руку на плечо подруги.

— Ну что, непобедимый боец... кажется, мы только что официально объявили войну самому влиятельному человеку в этом доме. Теперь нам точно будет не скучно добираться до нашего мира.

Ася подняла оброненную катану и с должным уважением к оружию, вернула меч на его законное место. Девушки вышли из тренировочной, где снова наткнулись на Арками, который, оказывается, продолжал наблюдать за пленницами. Расслабившееся было лицо блондинки, снова приобретает суровый, сосредоточенный вид.

— Я предлагаю перемирие. — Первый сын клана поднимает руки вверх в качестве примирительного жеста. — На один день. Без интриг, без подстав, без попыток превратить вас в наложниц или солдат. Просто день, чтобы вы пришли в себя и поняли, что даже в аду можно найти уютный уголок, если знать, с кем пить чай. Что скажешь, Ася-сан? — Мужчина обращался к морпеху, но смотрел при этом на Касуми, словно искал поддержку. — Или ты предпочитаешь начать войну на два фронта прямо сейчас?

— Хочу тишины. — Ответила Ася уставшим голосом. — И блинчиков.

Фукуи не выдержала и громко рассмеялась.

Араками замер, его брови медленно поползли вверх. Он ожидал чего угодно: удара в спину, ледяного отказа, даже новой порции отборных ругательств, но «тишины и блинчиков» не было в его списке возможных сценариев. На мгновение в зале снова воцарилась та самая тишина, о которой просила блондинка, но теперь она была наполнена искренним, почти детским недоумением первого сына клана. Он перевел взгляд с серьезного, как скала, лица Аси на заливающуюся смехом Косуми.

— Блинчиков... — медленно повторил мужчина, и в его голосе послышалось искреннее восхищение. — Боги, вы действительно из другой реальности. В моем мире люди просят о помиловании или о золоте, а вы требуете жареного теста. — Ар снова улыбнулся, но теперь в этой улыбке было меньше яда и больше любопытства. Перемирие было принято — не потому, что он стал добрым, а потому, что эта странная смесь из смертоносной ярости и любви к выпечке заинтриговала его больше, чем любая борьба за власть. — Договорились. Один день тишины и... гастрономических изысков, — Араками изящно развернулся, уже планируя, как он будет донимать повара, чтобы тот приготовил что-то максимально похожее на «блинчики». — Я лично прослежу, чтобы даже муха не пролетела мимо ваших дверей без моего разрешения. Его голос понизился до шепота, словно парень открывал собеседницам великую тайну — Только имейте в виду: Ёсихиро не ест блинчики. Он питается исключительно дисциплиной и чужими страданиями. Так что если увидите его в коридоре — просто притворитесь мертвыми. Это работает безотказно.

Взмахнув на прощание веером, молодой человек с тихим смешком он наконец исчез, оставив девушек в компании их собственного смеха и внезапно наступившего, относительного спокойствия.

Вернувшись к себе в комнату под косыми взглядами жителей поместья, подруги обнаружили чан с водой и полотенца. Фукуи помогла подруге обтереться, а затем они обе переоделись в домашнее кимоно, которое им приготовили невидимые слуги.

Через некоторое время сюда вошла Сумико и пригласила девушек в малую чайную комнату, выходящую в сад.

17

В самом сердце обширного поместья клана Минамото, среди вековых кедров и журчащих ручьев, скрывалась маленькая чайная комната — убежище от суеты мира, от бренных дел войны и политики. Её скромное убранство отражало принципы ваби-саби, прославляя простоту, естественность и мимолётную красоту.

Путь к ней начинался от главного дома по извилистой каменной тропинке, поросшей мхом, мимо искусно подстриженных кустарников и низкорослых сосен. Подходящий к ней гость должен был пройти через низкий вход, нидзиригучи, вынуждающий любого, даже самого знатного воина, склониться в знак смирения и уважения к пространству, где царила гармония.

Внутри комната была невелика, едва вмещая несколько татами. Её стены, покрытые шероховатой глиняной штукатуркой бледно-серого или землистого оттенка, поглощали свет и звуки, создавая атмосферу глубокого покоя. Никаких ярких цветов, никаких отвлекающих элементов — всё было призвано успокаивать глаз и душу.

Мягкий, рассеянный свет проникал сквозь тонкие бумажные сёдзи, отбрасывая на татами узоры теней от веток, едва касавшихся внешней стороны окна. Воздух был чист и прохладен, чуть влажен, с едва уловимым ароматом старого дерева и свежей земли.