Рина Кент –  Порочный Принц (страница 60)

— Что? — я спрашиваю.

— Твоей мамы больше нет, Тил, — говорит папа сочувственным тоном. — Она умерла в тот же год, когда вы сбежали. Я искал ее, чтобы заставить отказаться от родительских прав, когда узнал, что она умерла от передозировки.

Ох.

Я неподвижна, не зная, что чувствовать. Нет, я знаю, что я чувствую.

Ничего.

Я только что узнала, что моя мать и единственный биологический родитель — единственный, о ком я знаю, — мертва, и все, о чем я продолжаю думать, это о том, как ей не придется платить.

Она ушла, не заплатив.

Она умерла так, будто не сделала ничего плохого.

Мои ногти впиваются в колени, пока я не ощущаю жжение на плоти.

Теперь ее сообщник заплатит за них обоих.

Папа похлопывает меня по плечу.

— Ты в порядке?

Я киваю.

— Не знаю почему, но думаю, что отчасти подозревала это.

— Одним подонком в мире меньше, — говорит Агнус, не поднимая головы от планшета.

— Это бесчувственно, — говорит ему папа.

— Женщина издевалась над собственными детьми — вот что бесчувственно, — произносит Агнус своим обычным холодным тоном.

— Агнус, — предупреждает папа.

— Он прав, — говорю я, не желая, чтобы они ссорились из-за этого.

Не то чтобы я хотела найти ее ради благородного дела, или как будто я хотела помолвки с Ронаном по причинам, в которые я заставила всех поверить.

Я самый отъявленный подонок.

Думаю, вот что происходит, когда ты рождаешься дочерью шлюхи.

Пожелав им хорошего отдыха, я покидаю кабинет Агнуса и папы. Я резко останавливаюсь у двери. Нокс стоит там, скрестив ноги в лодыжках и прислонившись к стене. Именно тогда я понимаю, что не закрыла дверь, и мой брат, вероятно, слышал весь разговор.

На этот раз я обязательно закрываю дверь, прежде чем заговорить.

— Как много ты слышал?

— Я уже знал о маме.

— Т-ты знал?

— Хотел бы я быть таким же отстраненным, как ты.

В его голосе слышна боль, и я узнаю ее, не сопротивляясь. Боль Нокса была единственной болью, которую я могла чувствовать — до Ронана.

— Нокс...

— Я искал ее, когда мы были в Бирмингеме, и — подожди — я вернулся в тот бордель, когда мне было, возможно, пятнадцать. Когда мне сказали, что у нее произошла передозировка и она умерла, знаешь, что я сделал?

Я медленно подхожу к нему, качая головой.

— Я плакал так сильно, что думал, что никогда не перестану плакать. — он смеется, потирая затылок, но смех натянутый. — Жалко, не правда ли, Ти?

— Нет. Она была нашей единственной семьей.

— Она была шлюхой, которая впустила этих ублюдков, пока мы спали, и...

Я хлопаю рукой по его рту, прерывая. Не хочу этого слышать. Я так близка к тому, чтобы вновь пережить это, а это никогда не бывает хорошо.

Он мягко убирает мою руку.

— Суть в том, что мы семья друг друга. Папа и Агнус наша семья. Мне не следовало плакать из-за этой шлюхи, и именно тогда я понял, что плачу не из-за нее. Я просто оплакивал наше детство и то, как ненормально мы выросли из-за нее. Плакать это нормально, Ти. Слёзы очищают больше, чем эти пробежки.

— Спасибо, Нокс. Мне это было нужно сегодня.

— Счастливого дня свободы. — он ухмыляется.

В этот день одиннадцать лет назад мы с Ноксом разорвали цепи. Мы убежали и ни разу не оглянулись.

Мы были детьми, но заслужили свою свободу. Мы увидели выход, поэтому воспользовались им. Если бы мы остались там, я бы стала такой же, как моя мама, а Нокс, вероятно, покончил бы с собой или принимал наркотики и умер бы от передозировки, как мать.

Мы всегда спасали себя, и это будет продолжаться.

Он пристально смотрит на меня.

— Для протокола, скажешь кому-нибудь, что я плакал, и я убью тебя.

— Зависит от того, как ты себя поведешь.

— Я не буду твоей сучкой, сестренка. — он переходит на свой чрезмерно драматичный тон. — Помни, я родился первым.

— Это значит, что ты заплакал первым, верно?

— Ах ты, маленькая засранка.

Он берет меня за голову, и я смотрю на него с улыбкой. Он почти сразу смягчается, отпуская меня, когда благоговение наполняет его черты.

— Ты... улыбаешься.

— Ты один из немногих, кому удается это увидеть, так что выгравируй это где-нибудь.

— Ронан влияет на тебя, не так ли?

— Дело не в нем.

— Да, верно, могла бы обмануть меня. — он поднимает бровь. — Я собирался вышвырнуть его из нашей жизни, пока не увидел тебя с ним. Тебе никогда не было так легко с кем-то, как с Ронаном. Даже со мной — и, кстати, я ненавижу это. Я должен быть твоим любимчиком.

— Ты мой любимчик. — у меня болит в груди, но я бормочу: — Я разрываю с ним отношения.

— Почему?

Уф. Почему он и Агнус должны задавать этот вопрос? Был бы это конец света, если бы они не узнали?

— Разве ты не видишь? Мы с Ронаном не могли быть более противоположными.

Ложь. У нас больше общего, чем когда-либо узнает мир, но я не говорю об этом Ноксу.

— И все же ты заставляешь это работать. Он спрашивал о тебе каждый раз, когда видел меня. У него не все хорошо, Ти.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю. Он отвлекся на тренировке и не отпускал своих обычных шуток.

Он будет двигаться дальше. Ронан самый сильный, самый замечательный человек, которого я знаю.

Он назвал меня сильной, но он намного сильнее меня.