Рина Кент – Охотясь на злодея (страница 93)

— Объясню позже. Нам нужно уходить прямо сейчас. Шевели батонами.

Дверь, которую она оставила приоткрытой, открывается, и она замирает, когда на пороге появляются мои родители с серьезными выражениями лиц.

— Ой-ой, — говорит Лидия себе под нос. — Опоздали.

— Нам нужно поговорить, сын, — говорит папа без каких-либо эмоций.

— Лидия, дорогая, — говорит мама. — Ты не против, если мы поговорим наедине?

Лидия обхватывает меня руками, обнимая.

— Хочу, чтобы ты знал, – я люблю тебя до безумия и абсолютно точно начну войну ради тебя, Ви.

— Я тоже люблю тебя, Ли, — я похлопываю ее по спине, не понимая, что, черт возьми, происходит.

Вряд ли что-то хорошее, потому что она шепчет:

— Я все еще могу тайно вывести тебя отсюда. Только скажи.

— Я в порядке.

Она отступает, салютует двумя пальцами, затем выходит, закрывая за собой дверь.

Мама и папа устраиваются на диване в зоне отдыха, а я падаю в кресло напротив них, утопая в подушках.

— Что-то не так?

— Как посмотреть, — папа сдвигает на нос очки, его выражение лица настолько настороженное, что заставляет меня сесть прямее.

— Просто скажи ему, Кирилл, — мягко говорит мама, но ее лицо слегка бледно.

Папа выдыхает, медленно и тяжело, прежде чем передать мне телефон.

— Это прислал мне Ярослав.

Одно только имя заставляет мой рот плотно сжаться. Затем я вижу фотографию.

Она зернистая, снятая издалека вчера на парковке, но приближена, чтобы было отчетливо видно Юлиана и меня. Его рука вжимает меня в мотоцикл, пока его рот пожирает мой.

Это был одновременно злой и эмоциональный поцелуй, и я на мгновение закрыл глаза и поддался моменту, потому что просто не могу игнорировать его поцелуи.

А к тому времени, как вспомнил, что мы в общественном месте, и попытался его остановить, оказывается, было уже поздно.

Кто-то явно нас застукал.

— Это то, о чем я думаю? — мягко спрашивает мама.

Я один раз киваю, во рту пересохло, когда я отдаю папе его телефон.

— Простите.

— Не извиняйся. Мы тебя не осуждаем, — говорит мама. — Мы просто хотим разобраться в ситуации.

— Ты начал часто летать на остров, чтобы видеться с ним, так? — спрашивает папа, его тон не такой мягкий, как у мамы, но и не резкий.

— Да.

— Девушка, которая, как я предполагала, заставляла тебя улыбаться после твоего расставания с Даникой, на самом деле оказалась Юлианом, — с улыбкой говорит мама, и хотя это не вопрос, я киваю.

Блять. Поверить не могу, что они узнали об этом вот так. В любом случае отрицать это уже бесполезно, только не при наличии таких доказательств.

И, думаю, что… я слишком устал держать такую огромную часть своей жизни в секрете и мне просто нужно выговориться.

— Как давно? — спрашивает папа.

— Несколько месяцев, но на самом деле уже… четыре года, пап, — мой голос дрожит, слова обжигают на выходе. Какая-то часть меня не может поверить, что я действительно говорю это впервые, и не кому-нибудь, а маме с папой.

— Четыре года? — повторяет он.

Я киваю.

— Четыре года назад в том летнем лагере у меня возникли к нему странные чувства. И после того, как он подставился вместо меня под пулю, они начали усиливаться, и я просто… запаниковал из-за того, что почувствовал подобное к парню, поэтому похоронил это все в той пещере и вместо этого начал встречаться с Даникой. Я убеждал себя, что как только верну свой контроль и структурированную жизнь, эти чувства пройдут.

— И они не прошли? — сочувственно спрашивает мама.

Я качаю головой.

— Я никогда не испытывал таких странных чувств к Данике – ни огня в венах, ни мурашек под кожей, ни инстинкта защищать ее ценой своей жизни. Но с Юлианом, четыре года назад, когда он истекал кровью из-за меня, мне казалось, что единственная моя цель – сохранить его жизнь в безопасности. Но я подавил это чувство, говорил себе, что виной всему адреналин, шок, травматическая привязанность, да что угодно. А учитывая вражду между нами и Чикаго, плюс тот факт, что мы оба мужчины, я окончательно убедил себя, что это невозможно. Поэтому зарыл это глубоко внутри и запер на замок.

— Но в ту секунду, когда он вернулся, эта могила раскололась, и все, что я убил внутри себя, заново ожило. Я боролся с этим, клянусь, боролся, мам… пап. Я так старался держаться от него подальше, но все равно бежал к нему. Каждый божий раз. Мне так жаль.

— За что ты извиняешься? — спрашивает папа.

— За то, что это разрушит весь ваш тяжелый труд, все ваше время, деньги и энергию, что вы в меня вложили. Я был рожден, чтобы стать лидером, а это все уничтожит.

Мама встает, затем садится на подлокотник моего кресла и обнимает меня за плечи.

— Во-первых, ты не был рожден, чтобы стать лидером, ты был рожден, чтобы быть собой и нашим сыном. Прежде всего, ты наш сын, Вонни, хорошо? Во-вторых, нет такого понятия, как «разрушить наш тяжелый труд», потому что ты не сделал ничего плохого. Ты не можешь выбирать, кого любить. Я просто хотела бы, чтобы ты рассказал нам об этом раньше.

— Я даже самому себе не мог в этом признаться, мам. И до сих пор борюсь с грузом ответственности и своими чувствами. Я просто застрял в них.

— Тогда выберись оттуда. К черту ответственность, — папа встает и садится по другую сторону от меня.

— Но… — я смотрю на него. — Я не могу быть лидером, состоя в отношениях с мужчиной.

— Кто такое сказал?

— Кодексы Братвы.

— Да и пошли они к черту. Мы эволюционируем. Эти консервативные старики в конце концов помрут, так что забудь о них вообще. И, сынок, я все еще здесь. Еще несколько десятилетий даже не думай об этом, а если захочешь, тебе и вовсе никогда не придется становиться лидером.

— Нет. Я правда хочу быть как ты, пап.

— Значит, будешь, — он гладит меня по волосам. — Стоит рядом с тобой мужчина или женщина – это никого не касается. И я убью любого, кто решит подумать иначе.

Я громко выдыхаю, будто сдерживал дыхание… годами, оседая в кресле от этого напряжения.

— Влиятельные мужчины могут быть геями, Вонни, — мама гладит меня по плечу. — Твой дядя Антон и мой лучший друг Макс – яркое тому подтверждение, не забыл? Они самые влиятельные мужчины из всех, кого я знаю, живут своей лучшей жизнью, и где? В России.

Папа приподнимает бровь.

— Я думал, что я самый влиятельный мужчина из всех, кого ты знаешь, Solnyshko.

Она дразняще ударяет его по плечу.

— Ты понял, о чем я.

Папа смотрит на нее своим привычным взглядом – словно просто быть рядом с ней ему уже достаточно. Я вырос, наблюдая за ними: две половинки, соединенные вместе, партнеры во всем. И хотел того же.

До сих пор хочу.

Разница лишь в том, что я думал, что это должна быть девушка. Но единственный человек, которого я могу представить рядом с собой, – это Юлиан.

Блять.

Неужели он – мой истинный партнер, как мама для папы? Он безрассудный грубиян, и в нем нет ни капли маминой дипломатии – и все же он единственный, кого я вижу рядом с собой.

Может, Гарет был все-таки прав?