Рина Кент – Охотясь на злодея (страница 6)

Выполняет больше поручений, чем кто-либо другой, его почти каждый день отправляют в горы за дровами, и уже три недели подряд признают худшим участником лагеря. И можете быть уверены, в этом есть и моя заслуга.

На четвертой неделе это звание забрал Николай за развязывание драк.

И все же Юлиан – худший.

Громкий, дерзкий и абсолютный идиот. У него средние способности к обучению и такого же уровня навыки разработки стратегий. На занятиях Сайрус подсказывает ему идеи и ответы, иначе его абсолютный идиотизм уже давно бы дал о себе знать.

Единственное, что этому парню не занимать – это идеальной меткости и грубой силы.

А еще хаоса.

И розыгрышей, которые он, кажется, постоянно устраивает своим охранникам и друзьям.

Хотя «друзьям» – это сильно сказано. Двое других парней, сопровождающих его и Сайруса, похоже, уважают его только из-за отца.

На самом деле, кажется, будто они его даже недолюбливают.

Единственный, кто всегда с ним – это Сайрус.

А Сайрус не сын кого-либо из лидеров. Да, я спросил об этом отца, когда звонил ему вскоре после начала лагеря, и он сказал, что происхождение Сайруса держится в строжайшем секрете. Все, что нам известно – что он воспитывается в семье отца Юлиана.

Когда мы заканчиваем драться и пинать друг друга до потери сознания, мы с Юлианом тяжело дышим и едва стоим на ногах. Он выглядит скверно: рот в крови, на груди синяки, пот стекает с висков на вены на шее, скользит по ключицам и спускается на грудь…

Я резко возвращаю взгляд к его глазам, в животе сворачивается неприятное, дребезжащее чувство.

Отвращение. Это точно отвращение.

Мы сверлим друг друга взглядами, зайдя в тупик. Кто-то из нас должен сдаться, и это определенно буду не я.

— И это все, чему вас учат в Нью-Йорке? — Юлиан надувает губы, покрытые кровью. — Я ожидал большего.

Я бросаюсь на него, но когда пытаюсь ударить, он перехватывает мой кулак и разворачивает меня так, что я оказываюсь спиной к его груди, в то время как он все еще держит меня за руку. Затем он заламывает мой второй кулак мне за спину.

— Сдавайся, — шепчет он так близко к моему уху, что дискомфорт пробегает по позвоночнику и проникает в вены. — Или я сломаю тебе руку.

Я рвусь вперед, чтобы высвободиться, но он выкручивает мою руку еще сильнее, и я стону, когда боль разливается и усиливается.

— Ты не сможешь победить меня, Mishka. Это невозможно.

Я откидываю голову назад и бью его в подбородок. В моих звенящих ушах раздается стон, а боль в руке становится сильнее.

Затем, совершенно внезапно, нас оттаскивают друг от друга.

Охранники.

Кажется, один из наставников, наблюдавших за боем, что-то ранее сказал, но я ничего не слышал, пока был зажат Юлианом.

Нет. Я ничего не слышал, пока он шептал мне на ухо.

Я сердито смотрю на этого ублюдка, которого, как подозреваю, уронили на голову в детстве. Мы оба тяжело дышим, когда наставник, серьезный мужчина в очках в толстой оправе, говорит:

— Вы оба будете наказаны за то, что не прекратили бой по моему приказу, а также за намерение нанести постоянный или полупостоянный телесный вред.

Черт.

Я действительно планировал проломить ему череп.

И у меня не должно было возникать таких мыслей во время простого спарринга.

— Вы нас об этом не предупреждали! — протестует Юлиан.

— Предупреждал, перед началом боя, — мужчина вздыхает. — Вам было бы полезно слушать чужие инструкции.

— Но это же пустая трата времени!

Я перевожу взгляд на Юлиана, пока он препирается с наставником, мои виски пульсируют, а кулаки сжимаются по бокам.

Этот ублюдок заставил меня нарушить правила. Меня.

Я действительно отступил от своего кодекса поведения, потому что хотел увидеть его мозги, размазанные по земле.

На минуту я забыл о необходимости ладить с чикагской мафией, что мои родители буквально вдалбливали в меня, и о том, что я здесь, чтобы представлять их и нашу организацию.

На время боя меня поглотило то единственное чувство, которое я должен был контролировать и подавлять.

Жажда крови.

И все это из-за этого одного отсталого ублюдка…

Он перестает ворчать на наставника и переводит свои жуткие глаза на меня. Земля и небо – вот на что они похожи. Природные стихи, которые загораются одновременно.

Он ничего не говорит, просто не отрывает от меня взгляда, вытирая кровь в уголке рта тыльной стороной ладони.

И я смотрю в ответ, прямо в его искалеченное лицо.

Он выглядит как дерьмо: губа разбита, фингал пугающе обрамляет голубую радужку, а грудь усеяна синяками.

Я горжусь своей работой, но также чувствую, как пульсируют мои губа, грудь и щека. Похоже, мы знатно друг друга разукрасили.

Тишина затягивается на дискомфортную секунду посреди болтовни остальных.

Наставник говорит что-то о нашем совместном наказании – отправить нас двоих собирать дрова.

Одних.

Даже охранникам не разрешается нас сопровождать.

От одной мысли о том, чтобы провести время наедине с этим ублюдком, у меня по коже бегут мурашки.

Это Юлиана наказывают, а не меня. Будь то за создание проблем, курение или за то, что его поймали за просмотром порно на большом экране, предназначенном для частных мероприятий.

И я почти уверен, что на днях он заставил одного из охранников набить татуировку в виде какого-то дурацкого рисунка, который он накалякал на земле.

Он – ходячая катастрофа, напичканная дурными привычками.

И меня не должны ставить в одну неприятную категорию вместе с ним.

Но не наказание заставляет меня сжимать кулаки.

А то, как он смотрит на меня с кровью на руке. Будь я проклят, если позволю ему снова перепачкать меня своими микробами.

Кроме того, он молчит.

А Юлиан никогда не молчит.

Он чертово трепло, которое не затыкается – что только что доказало целое эссе, которое он выдал наставнику.

— Что? — бурчу я, когда он продолжает пялиться на меня, словно одержимый.

Он пожимает плечом.

— Никто не победил.

— И?

— Значит мы до сих пор не знаем, кто здесь главный, гений.

Он бросается ко мне.