Рина Беж – После развода ты - моя! (страница 8)

То и дело уговариваю себя успокоиться. Напоминаю, что потрясения в моей жизни происходят с завидным постоянством и к ним давно бы следовало привыкнуть, но не помогает.

Встряска здорово выбивает из колеи. От шока я деревенею настолько, что с большим трудом соображаю.

Включив горячую воду, упираюсь ладонями в кафельную стену и долго стою с закрытыми глазами. Пытаюсь отогреться не только снаружи, но и внутри тоже. И лишь, когда подушечки пальцев превращаются в сморщенную курагу, а натянутая внутри пружина слегка ослабевает, закручиваю вентили и выползаю наружу.

Мокрых вещей уже нет. Даже нижнее бельё исчезло. Зато к уже имеющемуся халату добавились большого размера футболка и носочки. Тоже всё белое.

Натягиваю то, что есть, и заворачиваюсь в халат. Он настолько огромен, что полами достает мне до щиколоток, и я в него спокойно могу обернуться дважды, даже не будучи худышкой. Туго затягиваю пояс и завязываю на узел.

Просушив волосы полотенцем, использую расческу, оставленную возле зеркала.

Выхожу в спальню, и в дверь почти сразу стучат.

– Д-да?

Придерживая вырез на груди, хотя футболка все прикрывает, оборачиваюсь.

– Надежда...? – в комнату заглядывает мой спаситель Герман.

Кажется, водитель называл его Герман Арсеньевич, но я совершенно не уверена в том, что запомнила отчество правильно.

– Да, – повторяю вновь, будто попугай.

Не представляю, что еще можно ответить.

– Как ты? Немного пришла в себя? – мужчина не проходит в комнату, остается на пороге, и мысленно я говорю ему за это спасибо.

Я так устала от беспардонности Золотова, всегда и везде врывающегося без стука, что проявленное уважение к моему личному пространству со стороны хозяина дома, рождает желание облегченно выдохнуть.

– Да, мне лучше, – соглашаюсь, так как Герман продолжает ждать ответа.

Отмечаю, что он тоже успел принять душ и переодеться. Место делового костюма заняли светлые домашние брюки и синяя рубашка-поло. А на темных, припорошенных солью волосах поблескивают капельки воды.

– Тогда идем, – произносит он и шире распахивает дверь.

– Куда?

– Ужинать.

Дергает бровью, будто сообщает очевидное.

– Я… – теряюсь под прямым тяжелым взглядом и одновременно почему-то страшусь отказать, – я… да, хорошо… спасибо вам…

– Идем, – повторяет он мягко, но так, что спорить не находится сил.

За столом присутствуют все, кто был в машине. Теперь удается разглядеть их подробнее.

Анна оказывается не женщиной, а молодой девушкой. Лет двадцати пяти примерно. Красивой, яркой, сочной, если можно так выразиться.

И пусть ее с натяжкой можно было бы назвать дочерью Германа, то, как она близко наклоняется к мужчине и собственнически кладет ладонь на его колено, однозначно определяет их отношения.

Петру можно дать и двадцать шесть и все тридцать два. Подтянутый, немногословный и вместе с тем внимательный. К деталям и нюансам в особенности. Откуда рождается это понимание – не знаю. Просто откладываю в голове и всё.

Ни первая, ни второй в разговоре особо не участвуют. Тон всему происходящему задает хозяин дома, а все его вопросы адресуются мне.

Сказать, что подобная заинтересованность Германа Арсеньевича (все-таки с отчеством я не ошиблась, убедилась, когда к нему обратилась домработница) вводит в ступор – это не сказать ничего. Мне хватает столкновения наших взглядов, чтобы сердце, сбившись с ритма, частило и заставляло ежиться.

Не от страха. В том-то и дело.

По молодости мне всегда нравились худощавые, высокие парни; поджарые, с тонкими чертами лица. А если ко всему прочему ноги были слегка колесом, а не иксом – так вообще… симпатия появлялась автоматически.

И вдруг.