Рина Беж – Игра на выживание (страница 2)
Но всякое случается.
Всё меняется.
Моя жизнь тоже, но я не унываю. Как могу, подстраиваюсь под обстоятельства и по возможности держусь наплаву.
Год назад я о многом не задумывалась. Не представляла, что в двадцать девять лет стану вдовой, лишусь всего имущества, жилья, драгоценностей и вкладов, останусь без собственного дела, обожаемой клиники для детей и взрослых, в которой души не чаяла и возглавляла последний год, уеду, а скорее сбегу, из любимого Питера к черту на кулички, окажусь без какой-либо помощи и поддержки, без родных и близких, без друзей, без финансов и места, где меня ждут.
Одна. Совершенно одна во всем мире.
Жестоком, нетерпимом и опасном.
Но вышло именно так.
От неприятных воспоминаний тело прошивает ознобом, и я кручу вентиль, чтобы сделать воду горячее. Мне холодно. Постоянно холодно.
Но не из-за погодных условий, а эмоционально. В душе гуляет зима и пустота.
Хотя, когда гляжу на своего соседа слева, озноб и меланхолия отступают, тело пробивает в жар, дыхание сбивается, ладошки потеют, ноги превращаются в желе, а сердце частит и спотыкается.
Высокий, крепкого спортивного телосложения, фактурный. Взрослый, на вид около тридцати трех – тридцати пяти, не меньше. Темные волосы в короткой стрижке, жесткие черты лица, где щетина только усиливает это впечатление, и цепкий взгляд. Больше всего поражают именно его глаза! Темно-синие, пронизывающие, управляющие и говорящие без слов…
Я вообще теряюсь, когда он на меня смотрит. Прямо, открыто и в то же время с какой-то хитринкой. Будто знает не в пример больше, чем то, что я недавно приехала в этот город и устроилась на работу врачом скорой помощи.
Но этого не может быть. Кому я нужна или интересна, кроме самой себя?
Никому.
И это даже к лучшему.
Хватит с меня испытаний, проверок на выносливость и крепость нервов.
Большего я не выдержу, рассыплюсь и сломаюсь. А я так хочу хоть немножко пожить спокойно, для себя.
Силой воли заставляю себя закрутить кран и вылезти из ванной. Обожаю воду. Могу хоть час провести в душе, а может и больше. Вот так взять и упереться ладошками в стену, склонить голову, чтобы упругие струи пробивали и массажировали шею и плечи. Или по-другому, запрокинув лицо вверх и зарыв глаза.
И, главное, ни о чем не думать, не вспоминать.
Но для сегодняшнего дня, точнее ночи, целый час купаний станет перебором.
Укладываюсь в десять минут. Наскоро вытираюсь большим махровым полотенцем, закручиваю тюрбан на голове вторым, поменьше, накидываю на еще чуть влажное тело халат и босиком семеню в кухню.
Начало третьего, скоро начнет светать, а сна ни в одном глазу, хотя тело ломает и потряхивает от усталости, а суставы выкручивает. Перегуляла, как говорят про детишек.
Включаю кофемашину и пристраиваюсь на табурет рядом, наблюдаю за процессом приготовления любимого напитка. Это как глядеть на костер – расслабляет и тонизирует. Аппарат фырчит и вначале промывается, затем тарахтит, отделяя нужное количество зерен, жужжит их перемалывая, а через несколько секунд в подставленную на поддон чашку устремляется пара тонких струек коричневого напитка. По кухне разливается божественный аромат арабики, и я с улыбкой прикрываю глаза, его втягивая.
М-ммм…
Хмыкаю в голос и встряхиваю головой, выкидывая из нее ненужную муть.
Проваливай к чертям, мерзавец, тебе там самое место. Я тебя больше не боюсь, потому что мертвецов бояться глупо.
Усмехаюсь мыслям и отпиваю сразу треть.
– Пила кофе и пить буду, – шепчу уверенно, а затем все же поднимаюсь и достаю сливки и сахар.
Может, я и веду себя глупо и по-детски, но…
Пошло оно далеко и безвозвратно… всё это дурацкое прошлое, в котором я варилась шесть лет. И Власов пусть горит в аду, потому что в раю этому извергу явно делать нечего.
Глава 2
Утро начинается после обеда. В начале второго, позевывая, выползаю на кухню, чтобы заварить себе свежего чая, и ухмыляюсь, вспоминая по подходящему поводу бабку Нюру.
Вот именно так: не бабу, не бабушку, а бабку, как звали мать моего отца в деревне абсолютно все.
Любила она поговаривать, что спать дольше полудня нельзя, черти приснятся. И никогда не позволяла мне находиться в кровати после двенадцати. Даже на следующий день после дискотеки, куда отпускала с подружками довольно свободно, считая, что «у девки в голове ум должен быть собственным, а не соседским», расталкивала непременно в одиннадцать часов, чтобы дать еще минут десять-пятнадцать поваляться. И не важно, во сколько я возвращалась, пусть хоть под утро с первыми петухами.
Эх, классная бабка у меня была. Но характерец еще тот. Жесткий, строгий, но справедливый. И меня любила, пусть и не демонстрировала этого так открыто, как принято у других. Но заботилась всегда, не обделяла, не тыкала.
Да что там… приютила, признав своей.
Не сдала в детдом, как сиротку, оставшуюся без родителей. Хотя могла, и никто бы и слова не сказал против. Ей же под шестьдесят пять было, когда отец с матерью разбились на самолете. Мне в тот год только двенадцать минуло. Самый взрывной период у подростков, как говорят. А она не побоялась, опеку оформила. Все по закону, чтобы никто не придрался.
Но и мне сразу сказала, чтобы о глупостях не думала, дурью не маялась и голову на плечах имела.
В первое время дичилась ее сильно. А как иначе?
Мы же и на знались никогда. Отец с дедом еще по молодости разругались. С тех пор и не общались вовсе. А бабка Нюра, как верная супружница, всегда на стороне деда была. Даже после смерти.
– Муж – голова, жена – шея, значит, неделимы, – всякий раз отвечала она, когда я ее спрашивала, почему она не встала на сторону сына и не помирилась с ним позже.
И меня учила, чтобы за мужа держалась. Верила ему, как самой себе, шла за ним следом, куда б не подался, уважала и почитала.
Странное дело, но за десять лет у нее отлично вышло меня науськать, а может даже зомбировать. В любом случае в правильность кособокого посыла я уверовала.
Тем, наверное, и Власова привлекла.
А что?
Наивная дуреха, с широко распахнутыми глазами и ртом, взирающая на него, как на божество, и верящая каждому слову. Мы познакомились, когда я заканчивала пятый курс мединститута.
Мне было двадцать два, а я вела себя, как шестнадцатилетняя. Нет, не хихикала и не несла чушь без умолку, а молчала, дышала через раз и пожирала его влюбленными глазами.
Теперь и сама не понимаю, за что возвела обычного взрослого мужика на пьедестал и засунула собственные желания и чаяния далеко в задницу. Лишила себя всего. Отказалась от давней мечты стать педиатром, отдалилась от друзей и подруг, стала реже навещать бабку в деревне, сменила удобные и практичные вещи на стильные, которые мне подбирал он, но главное, забыла, что можно радоваться совершенно обыденным вещам. Таким как прогулка по городу, поход с одногруппниками в горы, посиделки в кафе.
Власов считал, что мне это не нужно, лишнее, отвлекающее. И я верила. Не спорила. И принимала его решения, как свои.
Звучит диковато.
Но это сейчас. А тогда я парила от его улыбки и плакала ночами в подушку, ища в себе ошибки и минусы, если он забывал перезвонить.
Бабка Нюра тоже радовалась, что девка пристроилась в надежные руки взрослого, солидного человека.
Да, руки казались тогда надежными, как и сам Власов. На момент знакомства ему было тридцать четыре. Взрослый, состоявшийся мужик, бизнесмен-строитель, а не какой-то там купи-продай. Он привык командовать и повелевать другими. Вот и в наших отношениях был единоличным лидером, но я не претендовала.
«Михаил – умнее, он знает лучше. А я подстроюсь», – примерно в таком направлении крутились все мои мысли.
И я подстраивалась.
Всегда.
Именно он решил, что я должна стать хирургом, потому что это солидно звучит.
Именно он решил, что мы поженимся за неделю до нового года, чтобы добавить ему весомости и показать ответственность перед заключением сделки.
Именно он решил, что ребенка спустя год брака нам иметь рано и…
Нет. Об этом вспоминать не хочу. Слишком больно, пусть и прошло шесть лет.
Бабка Нюра умерла через пару месяцев после моего замужества. Однажды вечером легла спать, а утром не проснулась. Зато осталась в счастливом неведении, каким монстром и мерзавцем оказался тот, который должен быть в семье «головой».
Мои розовые очки разбились через год после свадьбы, как и я сама, упав с лестницы со второго этажа.
Именно тогда прозрела окончательно и поняла, что жить надо не для кого-то, а для себя. Или, по крайней мере видеть от своего партнера отдачу и тепло, а не потребительское отношение, тычки, поддевки и насмешки.
Я собрала вещи и захотела уйти. Наивная. Оказалось, что и на это решение у меня нет права голоса. Моя золотая клетка захлопнулась, а дверь в нее заварили.