Рина Белая – Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда (страница 29)

Он вдруг ощутил, как в груди что-то мягко сжалось. Тепло. Глубоко. Не слеза — но ее предчувствие.

Он улыбнулся. По-настоящему.

— Ну… раз уж ты в меня веришь, — пробормотал он, выпрямляясь, — тогда я точно не имею права облажаться.

Он кивнул отражению, будто старому другу.

И шагнул за дверь.

Глава 28

Двери главной залы медленно распахнулись, словно не желая впускать чужака в святилище вечной ночи.

Вася шагнул внутрь. Неторопливо, с прямой спиной. Его не испугали ни тишина — густая, как пепел, ни воздух — неподвижный, как перед бурей.

В самом центре залы, за массивным столом из черного дуба, восседал граф Арно дель Мрак. Его фигура была почти недвижима — словно статуя, высеченная из тьмы. Только глаза, цвета расплавленного серебра, оставались живыми. Они смотрели на Васю с хищным вниманием и сдержанным интересом, словно на непрочитанную книгу, внезапно оказавшуюся у него в руках.

Когда Вася приблизился, граф медленно провел рукой над поверхностью стола — воздух дрогнул, и на столе выросла шахматная доска. Хорошо знакомые Васе фигуры встали на свои места. Белые — будто только что вырезаны из сырой кости — гладкие, с молочным блеском. Черные — те же кости, но словно обугленные, будто вынутые из погребального костра.

Граф заговорил — негромко, но так, что каждое слово вонзалось в воздух, как холодный гвоздь в деревянную крышку гроба:

— Я мог бы превратить тебя в одну из этих фигур, Вася. И ты бы молча стоял на этой доске, пока другие вершили бы твою судьбу. Но в этом нет ни вызова, ни вкуса. Поэтому я позволю тебе сыграть.

— Сыграть? В шахматы?

Вася пожал плечами:

— Ну… а почему бы и нет? Хоть какое-то развлечение, — сказал он и сел в пустующее кресло напротив графа.

Сначала он оперся локтями на подлокотники, но тут же отдернул руки — слишком холодные, гладкие, как стекло. Вася потер ладони о джинсы, пытаясь вернуть тепло. Спустя несколько мгновений пальцы сами собой начали отбивать беспорядочный ритм по колену. Внутри копилось напряжение, но страха не было — еще нет.

Не дожидаясь, когда постукивание прекратится, граф вновь заговорил:

— Один ход — от тебя. Один — от меня. За каждым — событие. За каждым — изменение мира.

Он сделал паузу, и добавил с бесстрастной прямотой:

— Выиграешь — оставлю тебя в живых. Проиграешь — и я казню тебя.

Вася остолбенел, судорожно пытаясь вспомнить, когда в последний раз выигрывал в шахматы.

Двор. Старый стол с облупившейся краской. Пахнет солнцем, пылью и табаком. Его дед — с вечно щурящимися глазами и добродушной улыбкой — говорит:

«Ходи, Вася, даже если не уверен. Стоя на месте, еще никто не выигрывал».

И он тогда пошел ферзем — по ошибке.

Дед проиграл. Нарочно.

Вот только граф — не дед. Поддаваться он не станет.

Граф откинулся в кресле и сложил руки в замок:

— Сделай свой первый ход, просто Вася из панельного рода.

Вася бросил взгляд на лицо графа — каменное, лишенное всякого выражения. Затем перевел взгляд на шахматную доску, где фигуры застыли в пугающем безмолвии, будто ждали его приговора.

Он медленно протянул руку к белой пешке. В тот же миг та задрожала — почти незаметно, но ощутимо. Словно осознала, что ее сейчас бросят на поле боя первой.

Вася резко отдернул руку.

— Офигеть… — только и выдохнул он, глядя на дрожащую пешку. — Это ведь не просто кусок кости. Она… она живая, да?

Граф не ответил. Лишь уголки его губ дрогнули в улыбке, будто он наслаждался моментом.

Вася наклонился ближе к доске. И только теперь, приглядевшись, понял, что фигура перед ним — не безликий силуэт.

Это было лицо, вырезанное с пугающей точностью. Лицо молодой девушки, на котором отчетливо читался страх — не скульптурный, а живой. Такой страх невозможно создать резцом — он может появиться только сам. Изнутри. От понимания, кто ты есть… и что с тобой сделают.

Вася различал тончайшее дрожание подбородка, напряженную линию шеи, плотно сжатые губы. Но самое страшное — это были ее глаза. Крошечные, прорисованные с невозможной точностью, с четкими ресницами. Они смотрели прямо перед собой — широко раскрытые, наполненные беззвучным ужасом.

И тут Вася понял: это не шахматная фигура. Это настоящий человек, запертый в этом куске кости. Живая душа, заключенная в оболочке, чтобы безмолвно стоять в строю.

Он замер, сердце глухо толкнулось в грудной клетке. Дыхание сбилось, на лбу выступил холодный пот.

Над ним, будто из воздуха, раздался голос графа — ленивый, почти сонный — как будто обсуждал погоду, а не человеческую жизнь:

— Чего ты медлишь, Вася? Это всего лишь пешка.

И тут Васю накрыло.

— Ты предлагаешь мне… играть судьбами людей?

Граф слегка приподнял бровь.

— Это ведь живой человек! — воскликнул Вася, подскакивая.

— Не имеет значения, — отозвался граф. — Она — пешка. Ты приказываешь — она идет. Ты решаешь — она гибнет.

— Я… я не могу.

— Но ты ведь все равно сделаешь ход, Вася. Сделаешь, даже зная, кто они. Даже зная, что не спасешь всех. Потому что иначе — займешь ее место.

Ноги подкосились, и Вася медленно сел обратно. Выхода действительно не было. Он сжал руки в кулаки, чтобы те перестали дрожать, и сделал первый ход.

Граф тоже походил. Партия началась.

Глава 29

Вася долго смотрел на доску, словно на минное поле, потом сделал еще один осторожный ход пешкой. Фигура сдвинулась с места с сухим, царапающим звуком, будто по камню провели обломком кости. Васина рука все еще дрожала, но он пытался держать лицо.

Граф выпустил в бой своего черного коня. Его фигуры двигались мягко, как тени, беззвучно скользя по доске.

Вася первым сделал «успешный ход» и взял пешку графа. Он приблизился к ней и, как в обычной партии, занял ее клетку.

Лицо черной пешки вспыхнуло выражением ужаса прежде, чем она рассыпалась в пепел. Тихий женский крик — едва различимый, будто с другого конца мира, донесся до залы.

Вася вздрогнул.

— Это просто кость. Просто фигура. Она не настоящая. Как и весь этот мир. Не отвлекайся, — сказал он сам себе, нервно потирая ладони о джинсы.

Граф не обратил на потерю особого внимания. Только уголок его рта чуть заметно дернулся, словно в тени удовольствия. Он выпустил второго коня. Ход был почти ленивым, но в нем было что-то пугающее: будто он заранее знал, как все закончится.

На шестом ходу Вася потерял слона.

Черный конь резко рванулся вперед. Раздался треск — словно ломали ребра. Слон изогнулся, будто живая тень выдавливала из него душу, а затем, как по команде, рассыпался в пыль.

А на освободившейся клетке уже стоял конь. Неподвижный, как статуя, но от него исходило ощущение… торжества.

Вася судорожно сглотнул. Он даже не успел осознать ошибку — а уже заплатил.

Он отвел взгляд, пытаясь сосредоточиться. Но с каждым ходом все отчетливее чувствовал: граф смотрит на него, все чаще и дольше. Не просто оценивает, а изучает. Его лицо. Его глаза. Его нос. Особенно — нос.

Вася почувствовал, как злость закипает внутри, перемешавшись со страхом и стыдом. Но он не дал ей вырваться наружу. Лишь сжал зубы и сделал следующий ход. Пешка пошла вперед — под огонь.

Граф молча кивнул. Его рука, обтянутая белоснежной перчаткой, вспорхнула над черными фигурами, словно хищная птица. Партия продолжалась. А за доской — начинался кошмар.

Потеряв еще и пешку, Вася почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он поднял глаза и, встретившись с графом взглядом, тихо спросил: