Римма Раппопорт – Читай не хочу. Что мешает ребенку полюбить книги (страница 28)
На этом этапе мне интересно сравнить ответы читающих взрослых и читающих детей.
Возрастное распределение отвечавших: 7–10 лет – 2,7 %, 11–14 лет – 21,6 %, 15–18 – 75,7 %.
Детские ответы, как и ответы родителей, делятся на крупные категории: «Образованность» и «Рефлексия». Но процентное соотношение меняется. Подросткам важнее рефлексия (52,7 % против 23 % у родителей), а об образовательной пользе они говорят реже (35,1 % против 52 % у родителей). Особое место среди детских ответов занимает «Гедонизм»: у подростков он на втором месте (31 %), а у родителей – только на пятом (16,8 %).
Большинство подростков говорят о себе как о субъектах, в то время как родители далеко не всегда, рассуждая о важности чтения, концентрируются на субъектности своих детей. Когда ребенок – объект, чтение становится показателем его успешности, образованности, предметом оценивания. Много или мало читает? Быстро или медленно? Правильные книжки или неправильные? И так далее. Когда ребенок – субъект, чтение воспринимается как способ получения удовольствия и знакомства с собой, другими людьми, жизнью. Этим может объясняться разница в распределении ответов среди родителей и подростков.
Отмечу несколько интересных тенденций. Ответы детей более образные, в них чаще используются метафоры и реже штампы. Из 74 ответов только 11 похожи на взрослые клише о пользе чтения, в них, как правило, теряется субъектность и увеличивается количество орфографических ошибок. И все же ответы, связанные с «Образованностью», более личные и честные. Это уже не одни общие соображения в духе «Чтение развивает грамотность». Встречаются, например, такие варианты: «Мне важно читать книги для внятной речи. Чтобы говорить и не запинаться» или «В школе легче писать сочинения и описывать произведения».
Но самое важное, пожалуй, то, как подростки смотрят на виртуальное проживание опыта с помощью литературы. Самая популярная метафора и у родителей, и у школьников – «чтение – мир». При этом первые нередко отвечают общо: «Чтение – целый мир», а вторые воспринимают его как виртуальный, альтернативный мир. Взрослые склонны говорить о пассивном жизненном опыте, черпаемом из книг, с практической точки зрения: пригодится в реальных ситуациях. Дети говорят о книгах как о возможности прожить то, чего в их жизни нет и что, по их мнению, невозможно. Рядом с метафорой «мир» появляются «побег» и «альтернативная реальность»; не всегда об этом говорится прямо, но картина вырисовывается:
• чтение может заменить собой практически все: путешествия, общение, просмотр фильма, урок;
• возможность отвлечься от реальности и уйти в другой мир;
• книги <…> позволяют мне заполнить пробелы в моей жизни;
• побег от реальности;
• я убегаю от всех своих проблем, от суеты;
• возможность сбежать от проблем;
• прикоснуться к миру, получить опыт, который, возможно, мы не получим в реальной жизни;
• один из способов убежать от серой (если вы видите ее таковой) реальности и проблем;
• я очень люблю эти ощущения, когда вокруг появляется новый мир и люди;
• чтение помогает окунуться в абсолютно другую реальность, уйти от своих проблем, прожить за несколько часов (или дней) совершенно новую жизнь;
• переживать те эмоции, которые невозможно получить в жизни;
• в жизни ничего интересного не происходит – чтение выполняет компенсаторную функцию.
Особенно мне дорога последняя цитата. Она словно обобщает детско-подростковый запрос к литературе: компенсировать скучноватую реальность. Есть схожее заявление о заполнении пробелов в жизни. На самом деле ту же функцию выполняют гаджеты. И во многом от взрослых и среды зависит, чем эти пробелы заполнятся.
При сравнении ответов родителей и школьников на первый план выступает конфликт: взрослые и дети воспринимают ценность чтения по-разному. Если немного обострить, подростки хотят читать про себя и для себя, а родители хотят, чтобы они читали ради образования. Я убеждена, что есть только один способ решить этот конфликт – прислушаться к детям.
Что делать и кто виноват?
Что можно уловить, прислушавшись к школьникам, приглядевшись к результатам опросов и приведенным в книге высказываниям подростков? В первую очередь то, что ответственность за чтение и нечтение детей лежит чаще всего на взрослых. Сначала это родители, потом учителя. Многие из рассказавших свои истории делили читательскую жизнь на до и после школы. В связи с дошкольным периодом о родителях чаще говорили с благодарностью, в связи со школьным – с раздражением. Если родитель солидаризируется с учителями и настаивает на чтении по программе, возникает отторжение. Учителя, зацикленные на классике и не дающие свободы, воспринимаются негативно, а более открытые – позитивно, но с оговорками и некоторым сочувствием: даже самый гуманный и понимающий педагог, хочется ему того или нет, прячет за спиной тургеневские пейзажи. Спасителями без отягчающих обстоятельств становятся только внешкольные педагоги: репетиторы, ведущие курсов, литературных студий.
Итак, половину интереса к чтению убивает школьная программа. Вторую половину – методы ее подачи. Выживают как читатели те дети, которые умеют грамотно наплевать на обязательный список и втихаря продолжают читать то, что им интересно.
При этом упомянутые одним из подростков краткие содержания при всей их убогости могут принести пользу. Благодаря им читающие ученики освобождают время для других книг и не проваливаются на уроках. Мухлюя, дети получают нормальные отметки, и литература не ассоциируется у них с постоянным неуспехом. А вот регулярные двойки или конфликты с учителем влияют на любовь к чтению плохо.
Еще один печальный факт: из-за установок родителей и учителей школьники стесняются своих читательских предпочтений. Однако желание читать непрерывно возникает только у тех, кого хотя бы раз затянула книга, пусть и не самая высокоинтеллектуальная. Произведения из школьной программы затягивают нечасто.
Судя по размышлениям подростков, их сердца требуют не столько кардинальных перемен, сколько расширения обязательного списка и ослабления его обязательности. Видимо, чтобы ученики чувствовали себя свободнее и счастливее, достаточно добавить в программу увлекательных и не таких уж канонических текстов, причем в выборе книг по возможности пойти от конкретного класса.
Подростковый возраст связан с непростым эмоциональным состоянием, и да, суровая русская классика способна навредить. Многие подростки читают, чтобы разобраться в себе. В 12–17 лет школьная программа не всегда справляется с таким запросом, потому что входящие в нее книги написаны совсем для другого возраста. Но это не значит, что подростки не готовы читать сложную литературу или боятся острых тем, просто книги должны быть к ним ближе.
Ну и два главных вывода: счастливые читательские истории нередко становятся результатом везения, а в конкурсе на взрослого, разбудившего любовь к чтению, побеждает тот, кому интересны в первую очередь сами дети.
Внутренний голос
Думаю, нужно слышать не только детей, но и свой внутренний голос, доносящийся из детства. Как мы читали? Были ли безупречны в роли читателей?
Я точно не была. Да и сейчас далека как минимум от собственного представления о начитанном человеке. Так уж сложилась жизнь: вместо того чтобы безостановочно восполнять литературные пробелы, последние лет пять я работаю днем и ночью, а еще ращу дочь. Полноценным читателем я смогу снова стать только тогда, когда у меня появится возможность нагло рассесться посреди квартиры с книжкой и потребовать от окружающих тишины. Сейчас же в моем распоряжении только ночь, а ее я чаще посвящаю работе или, при более счастливых обстоятельствах, сну.
Последний раз мне удалось почитать, как в студенчестве, в отпуске. В январе 2018-го, перед командировкой, я заехала на четыре дня в Москву, остановилась в отеле и приступила к экспресс-реабилитации. В нее входили бассейн, ванная, доставка еды и чтение. Выяснилось, что способность прочитывать пару романов за несколько вечеров никуда не делась. Можно было часами лежать в кровати с книжкой и переворачиваться только для того, чтобы не затекала шея.
Конечно, по работе я читаю постоянно: год за годом перечитываю школьную программу, наверстываю упущенное и вспоминаю любимые тексты, готовя литературные семинары для одаренных школьников. Но за пределами работы и семьи количество часов в сутках предательски ограничено. И все-таки я верю, что постепенно стану более приличным читателем, и крохотными шагами двигаюсь в этом направлении.
У меня аэрофобия. Каждый раз, когда мне кажется, что самолет упадет (а поскольку у меня аэрофобия, эта мысль сопровождает любой полет), я думаю: «Господи, этот самолет просто не может упасть сейчас, ведь мне еще нужно прочитать…» Сохраню интригу: пусть на месте многоточия останется все самое стыдное. И, может быть, однажды я перестану волноваться, не напишут ли на моей могиле: «Здесь лежит учительница литературы, так и не прочитавшая…» К несчастью, сколько ни прочти, на месте этого многоточия все равно окажется внушительный список.
Разумеется, я завидую учителям без страха и упрека, которые читали все на свете и могут, элегантно облокотившись о парту, продекламировать наизусть страницу из «Мастера и Маргариты». Зато мне легче, чем им, разрешить ученикам быть неидеальными. Жаль, что разрешить это ученикам просто, а себе – нет. Итак, я не безупречный читатель и никогда им не была. Понимание моих пробелов и недостатков помогает мне терпимее относиться к школьникам. И им важно, чтобы учителя помнили, что сами когда-то были детьми. То же касается и родителей.