Рик Янси – Монстролог. Все жуткие истории (страница 69)
Он фыркнул и швырнул письмо на пол. Я схватил его и, забытый на минуту в пылу их tête-à-tête, прочел:
– Уилл Генри, – рявкнул доктор. – Что это ты делаешь? Отдай! – Он вырвал письмо из моей руки. – Кто такой Ларуз? – спросил он миссис Чанлер.
– Пьер Ларуз – проводник Джона.
– А этот Джек Фиддлер, которого он упоминает? – Она покачала головой.
– Никогда раньше не слышала этого имени.
– «Он сейчас оседлал сильный ветер, – прочитал доктор, – и Мшистый рот его не отпустит». Думаю, не отпустит! – Он невесело рассмеялся. – Полагаю, ты известила власти.
– Да, конечно. Поисковый отряд вернулся в Рэт Портидж два дня назад… – Она покачала головой, не в силах говорить.
– Тогда не вижу, чем я могу помочь, – сказал Уортроп. – Разве что выразить свое мнение, что это дело не касается монстрологии. Что бы ни унесло твоего мужа на «сильном ветре», это не был никакой «Мшистый рот», хотя я и нахожу этот образ странно интригующим. Я никогда не слышал такого прозвища применительно к
– Ты думаешь, он лжет?
– Я думаю, это ложь – а вот намеренная или нет, я не могу сказать.
– Его… его вдохновили на это.
– А. – Монстролог закивал. – Это был фон Хельрунг, не так ли? Фон Хельрунг велел ему пойти…
– Предложил.
– И, будучи послушной собачонкой, Джон пошел.
Она напряглась.
– Я зря трачу время, да? – спросила она.
– Я спрашиваю по делу, Мюриэл. Как давно он пропал?
– Почти три месяца назад.
– Тогда да, ты зря тратишь здесь время. Я ничего не могу сделать – ни для тебя, ни для Джона. Твой муж мертв.
Хотя в ее глазах блестели слезы, она не расплакалась. И хотя всеми фибрами души она ощущала отчаяние, она стойко встретила его суровое утверждение. Может быть, мужчины и более сильный пол, но женщины сделаны из гораздо более крепкого материала!
– Я отказываюсь в это верить.
– Ты обманулась с верой.
– Нет, Пеллинор, не с верой. А с надеждой, что единственный человек, к которому, как я думала, я могу обратиться… к которому Джон мог бы обратиться…
Уортроп кивнул. Он отвел взгляд от ее прекрасного огорченного лица и заговорил в хорошо знакомой мне глухой лекторской манере:
– Однажды в Андах, в лагере на склоне горы Чимборазо, я лицом к лицу столкнулся с взрослым самцом астоми – существа с поразительной способностью кричать на таких децибелах, что рвались барабанные перепонки. Я видел, как после столкновения с ним у людей в буквальном смысле из ушей вытекали мозги. Он случайно забрел в наш лагерь глубокой ночью, и мы с ним были одинаково удивлены встрече. Нас разделяли какие-то полметра, и мы просто смотрели друг на друга. У меня был револьвер, у него – рот, и мы в любой момент могли ими воспользоваться. Так мы простояли несколько напряженных минут, пока я наконец не сказал: «Ну, дружище, я согласен не открывать огонь, если ты согласишься придержать свой язык!»
Смысл этой импровизированной притчи не ускользнул от дамы. Она медленно кивнула, поставила чашку и встала с кресла. Хотя она не двинулась ни к одному из нас, монстролог и я отпрянули. Есть красота, которая ласкает, как луч весеннего солнца на щеке, а есть красота, которая ужасает, как вопль Озимандиаса[5], порождая отчаяние.
– Я дура, – сказала она. – Ты никогда не изменишься.
– Если ты надеялась на это, то да, ты совсем глупая.
– Не только я. Мне жаль тебя, Пеллинор Уортроп. Ты это знаешь? Мне жаль тебя. Самый умный человек, которого я когда-либо встречала, но также самый тщеславный и мстительный. Ты всегда был немного влюблен в смерть. Удивительно. Я думала, ты ухватишься за возможность еще раз встретиться с ней лицом к лицу. Ведь это единственное, ради чего ты избрал свою омерзительную профессию.
Она повернулась и быстро вышла из комнаты, прижав ладонь к губам, словно останавливая другие готовые слететь с них слова.
Я взглянул на доктора, но он отвернулся; его лицо было наполовину в тени, наполовину на свету. Я поспешил за Мюриэл Чанлер и помог ей надеть накидку. Когда я открыл входную дверь, от порыва ветра по полу вестибюля заскакали капли дождя. На углу, сквозь серую пелену дождя, я увидел блестящую от воды черную двуколку, скрючившегося на своем насесте возницу, переливающуюся на свету головную упряжь большой ломовой лошади.
– Было приятно познакомиться с тобой, Уилл, – сказала миссис Чанлер перед тем, как выйти. Она коротко коснулась ладонью моего плеча. – Я буду молиться за тебя.
В гостиной доктор не шевелился; не пошевелился он и когда я вернулся. Я минуту простоял в ужасной тишине, не зная, что сказать.
– Да? – тихо сказал он.
– Миссис Чанлер уехала, сэр.
Он не ответил. Он не двигался. Я взял поднос, ушел на кухню, вымыл фарфор и поставил в сушку. Когда я вернулся, доктор все еще ни на дюйм не сдвинулся с места. Я и прежде наблюдал это десятки раз: молчаливость Уортропа возрастала в прямой пропорции к глубине его переживаний. Чем сильнее были его чувства, тем меньше он раскрывался. Его лицо было безмятежным – и пустым – как маска смерти.
– Да? Что теперь, Уилл Генри?
– Не хотите ли пообедать, сэр?
Он ничего не ответил. Он оставался на своем месте, а я – на своем.
– Что ты сейчас делаешь? – спросил он.
– Ничего, сэр.
– Извини меня, но ведь ты мог бы делать это практически в любом месте?
– Да, сэр. Я… Я буду это делать, сэр.
– Что? Что ты будешь делать?
– Ничего… Я буду ничего не делать в каком-то другом месте.
Часть третья
«Это терпеливый охотник»
Крик раздался вскоре после четырех следующим утром, и я, разумеется, откликнулся. Я нашел доктора в его комнате, безудержно трясущимся под одеялами, словно в лихорадке. Его лицо было белым, как у трупа. Пот блестел у него на лбу и искрился на верхней губе.
– Уилл Генри, – прохрипел он. – Почему ты не в постели?
– Вы звали меня, сэр.
– Звал? Не помню. Сколько времени?
– Начало пятого, сэр.
– Начало пятого – утра?
– Да, сэр.
– А кажется, что гораздо раньше. Ты уверен?
Я сказал, что уверен, и опустился в кресло рядом с его кроватью. Какое-то время мы провели в молчании, он – трясясь, я – зевая.
– Боюсь, я простудился, – сказал он.
– Не позвать ли доктора, сэр?
– Или это из-за утки. Насколько старая была эта утка, Уилл Генри? Возможно, она была порченая.
– Я так не думаю, сэр. Я тоже ее ел, и я не заболел.
– Но ты дитя. У детей более крепкие желудки. Это известный факт, Уилл Генри.
– Я думал, что утка была очень хорошая, сэр.
– Да уж. Ты так обжирался, что можно было подумать, что ты целую неделю ничего не ел. Я много раз тебе говорил, Уилл Генри: или человек контролирует свой аппетит, или аппетит контролирует его. Ты ведь знаешь, что Данте посвятил неконтролируемым желаниям больше одного круга ада. За свои плотские злоупотребления тебя бы поместили в третий круг, где ты лежал бы в полной тьме, а сверху с небес на тебя сыпалось бы дерьмо.