Рик Янси – Монстролог. Все жуткие истории (страница 236)

– Уортроп, наверное, раздавлен.

– Да, точнее не скажешь.

– И очень зол на тебя.

– А вот это еще мягко сказано.

– Ничего, опомнится. Не в первый раз, верно?

– Он старается.

– Напомни ему о том, что ты спас ему жизнь.

– У него свое мнение на этот счет.

– Ну и глупо. Он вообще осел. Никогда не могла понять, за что дядя так его любит.

Я кашлянул.

– Уортроп был ему вместо сына.

– У дяди никогда не было своих детей. Вот почему он почти ко всем относится, как к своим детям. Для доктора монстрологии у него вообще необычайно мягкое сердце.

– Последнее в своем роде.

– В смысле?

– Да так. Просто… просто меня всегда удивляло, какой он добрый и… даже нежный. То, каким он был, удивительно не совпадало с тем, что он делал.

– Почему ты говоришь «был»?

– Да? Это я так, случайно.

– С дядей Абрамом что-то случилось, Уилл?

Глядя в прозрачную синеву ее глаз, незамутненных до самого донышка, я сказал:

– Понятия не имею, о чем ты.

Она кивнула.

– Так я и думала.

– Что? Что ты думала?

– Что он слишком добр, слишком нежен и чересчур доверяет людям. – Она наморщила нос. – Из него вышел бы отличный декан какого-нибудь собора, профессор, поэт или ученый в любой области, кроме аберрантной биологии. Наверное, именно поэтому твой учитель так его любит – он видит в нем живое доказательство того, что не обязательно самому быть монстром, чтобы ловить монстров.

– Ага, – сказал я и хохотнул. – Монстром можно стать и без этого.

Она наклонила голову и посмотрела на меня с легкой улыбкой.

– Я видела сегодня Сэмюэля.

– Кого? – Я на самом деле забыл, кто это.

– Исааксона, посредственность. Он рассказал мне одну историю, замечательную настолько, что она просто не может быть правдой. Или это я все перепутала. Настолько, что она просто не может не быть правдой.

– О том, что я подвесил его с Бруклинского моста и грозил сбросить вниз, если он не скажет…

Она подняла руку.

– Пожалуйста, избавь меня от повторения.

– Честно говоря, я удивлен, Лили. Не думал, что ему хватит духу рассказать тебе об этом.

– А меня больше интересует другое. Если бы он ответил «да», ты что, действительно сбросил бы его в реку?

– Какая разница? – сказал я. – Он жив-здоров, так что не все ли теперь равно?

Я встал. Почему-то я чувствовал себя непомерно большим; даже пригнулся, чтобы не удариться головой о потолок. Лили не пошевелилась. Она продолжала лежать, как лежала, даже когда я подошел к ней вплотную. Опустившись рядом с кроватью на колени, я заглянул ей прямо в глаза.

– Чудовище умерло; чудовище бессмертно. Его можно поймать; его не поймает никто и никогда. Охоться за ним хоть тысячу лет, оно все равно избежит твоей хватки. Его можно убить, раскромсать на части и рассовать по банкам с формалином, или разбросать по четырем сторонам света, но оно все равно останется в одной десятитысячной дюйма от твоего поля зрения. И это будет все тот же монстр, только с другим лицом. Я мог убить его, неважно, как. Я убью его в следующий раз, и потом, и снова, и у него каждый раз будет новое лицо, хотя монстр останется прежним. Монстр всегда остается прежним.

В ее безупречных глазах стояли слезы, а еще я увидел в них страх, очень похожий на тот, что был в глазах отсеченной головы в коробке. А потом она схватила мое лицо обеими руками, и они оказались прохладными, сухими и гладкими, как шелк. Прижав свои губы к моим, она нежно прошептала:

– Не бойся, – живые влажные губы касались моих. – Не бойся, – сказали они снова, но я видел голову, торчащую из открытого рта ее дяди, янтарные глаза завораживали, стыдили, не отпускали, сокрушали, истирали меня в порошок.

Я был на кровати – не помню, как я туда попал, помню, что лежал, придавливая Лили своим весом, так же как меня придавливал неотступный взгляд янтарных глаз, а она одновременно противилась и уступала, боролась и поддавалась, ее желание было пропитано ненавистью, радость – страхом и невыразимой тоской.

А во мне просыпалась тварь.

– Хватит, – сказала она, упираясь мне в грудь руками. – Уилл. Перестань.

– Не хочу.

– Мне плевать, чего ты хочешь.

Она ударила меня по лицу. Я оттолкнул ее и вывалился с кровати. Упал в буквальном смысле – мои ноги подогнулись, и я рухнул на пол. Сильно ударился коленом и застонал от боли.

– Ты не честен со мной, – сверху сказала она мне.

– В чем именно?

– Не знаю. Но ведь я права?

– Я ухожу.

– Так будет лучше.

– Но сначала мне надо кое-что сделать.

– Я ничего не хочу слышать.

– Я ничего бы не говорил, если бы ты хотела.

– Тогда зачем начал? Просто уходи, и все.

– Я хотел сказать тебе…

– Ну, что?

– …одну вещь. Сейчас скажу.

– А потом?

– Потом я уйду.

– Тогда говори.

– Если бы он сказал «да», там, на мосту, я бы его не сбросил.

– Вот как? – Она расхохоталась. – А я бы сбросила.

Глава пятая

Уортроп продолжал спать. Я же, напротив, бодрствовал; мне казалось, я никогда больше не усну, проживи я еще хоть тысячу лет.

В клуб «Зенон» я прибыл без четверти восемь и сразу попросил отдельный кабинет. Все кабинеты были заняты. Я вызвал управляющего и показал ему стодолларовую бумажку. О, как же он мог забыть? Всего несколько минут назад отменили сделанный ранее заказ на один из кабинетов. В комнате было холодно. Затопили камин. Темные панели на стенах, толстый ковер на полу, стеллажи с книгами, мягкие диваны и кресла, портреты людей с суровыми лицами. А еще в комнате оказалась вторая дверь, которая выходила в коридор для прислуги. Отлично. Я дал управляющему еще двадцатку и велел проводить сюда моих гостей, как только те появятся. Заказав кока-колы, я устроился в углу у камина; у меня было такое чувство, будто я промерз до костей. Воспоминания о прошедшем дне никак не покидали меня. Нежнейший поцелуй… Успел ли я передать ей с ним мое благословение, мое проклятье? Выйдя из дома на Риверсайд-драйв, я долго слонялся по улицам с таким чувством, будто иду не по прямой, а спускаюсь в спиральный тоннель, вроде винтовой лестницы, и этот спуск измеряется не в футах и не в милях, а в часах и годах. Темнота сомкнулась вокруг меня; пожрала окружавшие меня лица. Все ниже и ниже; этому спуску не было конца, дна внизу не было. Кто-то громко окликнул меня: это была женщина. Подняв голову, я увидел размалеванное лицо, блузку, нескромно расстегнутую на груди; она подмигивала и махала мне, стоя на верхней ступени лестницы, а я смотрел на нее снизу; поднимайся, заходи, сладенький. И я представил, как всхожу наверх и оказываюсь в доме, пропахшем капустой и человеческим отчаянием, где меня встречает ее хмурый сутенер – он берет ее деньги и, если надо, защищает от чересчур рьяных матросов с военных и торговых кораблей – а потом мы входим в ее комнату; я раздеваюсь, шершавые доски пола колют мне пятки, ее шершавые руки касаются меня, от нее исходит тяжелый душный запах, и я думаю: может, лучше хотя бы такие прикосновения, чем совсем никаких? А потом я спешу прочь, чувствуя, как закипает во мне гнев, его наихудшая разновидность: та, которая начинается с полного спокойствия.