Рик Янси – Монстролог. Все жуткие истории (страница 215)
Глава вторая
Фон Хельрунг тоже это понимал.
– Поздравления потом, Mein Guter Freund[183], – прохрипел он, срезая кончик гаванской сигары. Это было за вечер до того, как мы с его племянницей вместе скрылись с бала. – Любого другого натурфилософа, каковы бы ни были его заслуги перед Обществом, немедленно вышвырнули бы из ассамблеи как шарлатана и спекулянта, рискни он хотя бы заикнуться о находке живого
– Какая удача, что я не являюсь ни тем, ни другим, – сухо ответил Уортроп. Мы сидели в приятно обставленной гостиной клуба «Зенон»: места, где имели обыкновение встречаться джентльмены определенных философских воззрений, желая спокойно побеседовать за бокалом вина или просто насладиться неспешной атмосферой уходящего века – века разумных дискуссий между серьезными людьми. От мирового пожара, которому суждено было унести тридцать семь миллионов жизней, нас отделяло без малого двадцать лет. В камине уютно потрескивал огонь, кресла были удобны, ковер роскошен, официанты подобострастно внимательны. Уортроп заказал себе чай с булочками, фон Хельрунг – шерри с сигарой, я – кока-колу с печеньем. Все как в старые добрые времена, с той только разницей, что я был уже не мальчик, а фон Хельрунг превратился даже не в старика, а в древнего старца. Его волосы поредели, лицо утратило краски, узловатые пальцы дрожали. Только глаза оставались яркими и внимательными, как у птицы, и он нисколько не потерял ни в сообразительности, ни в гуманности. Чего нельзя было сказать обо мне.
«Он скоро умрет», – решил я, молча слушая их разговор. И года не протянет. Стоило ему заговорить или хотя бы вздохнуть, и становилось слышно, как хлюпает смерть в его глубокой бочкообразной груди. Я услышал это сразу, как только он обхватил меня своими короткими ручками за талию и прижался ко мне своей белоснежной гривой: жизненные силы покидали его, энергия просачивалась сквозь его жилет, уходя в воздух, как ночью в пустыне уходит в воздух тепло, накопленное землей за день.
– Дорогой Уилл, как ты вырос, и всего за один год! – воскликнул он, едва увидев меня. И внимательно взглянул мне в лицо. – Похоже, Пеллинор все же решил перестать морить тебя голодом! – Он усмехнулся своей шутке, но тут же посерьезнел. – Но что это, Уилл? Я вижу, твое сердце не спокойно…
– Со мной все в порядке, мейстер Абрам.
– Вот как? – Он нахмурился. Его, похоже, насторожило выражение моего лица, – точнее, отсутствие на нем всякого выражения.
– Конечно, у него все в порядке, – вмешался монстролог. – С чего бы Уиллу Генри беспокоиться?
– А вот я беспокоюсь, – сказал старый австриец, перекатив сигару из одного уголка рта в другой. – О мерах безопасности…
– Я поместил его в Комнату с Замком, – ответил Уортроп. И сделал глоток чая. – Хотя, наверное, к дверям можно было поставить вооруженного часового.
Фон Хельрунг закурил и отогнал рукой клуб сизого дыма.
– Я говорю о вашем выступлении на коллоквиуме. Пока чем меньше людей знают о вашей находке, тем лучше. Я имею в виду наших самых надежных коллег.
Уортроп посмотрел на него поверх чашки.
– Генеральная ассамблея – закрытое для публики мероприятие, мейстер Абрам.
– Пеллинор, вы же знаете, что человека ближе вас у меня нет, разве только Уилл, такой прекрасный юноша, делающий честь вашим, так сказать, родительским чувствам и способностям наставника…
Я чуть не поперхнулся колой. Родительские чувства и способности наставника, как же!
– …вот почему мне, как никому другому, понятно ваше желание ввести свое имя в пантеон небожителей от науки…
– Я тружусь – и страдаю – не для того, чтобы вознести свою репутацию за пределы человеческого знания, фон Хельрунг, – ответил доктор совершенно спокойно. – Но мне ясна ваша озабоченность. Если известие о живом
Фон Хельрунг кивнул. Похоже, он испытал облегчение, убедившись, что мой хозяин понимает суть проблемы. Самое поразительное открытие нашего времени, способное повлиять на теорию не только аберрантной биологии, но и естественных наук вообще, включая ключевые постулаты эволюции – такое необходимо держать в секрете!
– Ах, если бы только этот посредник, который привез его вам, открыл имя своего клиента! – воскликнул фон Хельрунг. – Ведь этот таинственный персонаж знает, – так же, как и сам Метерлинк – что за бесценный трофей находится сейчас в руках некоего Пеллинора Уортропа с Харрингтон-лейн, 425! Я не преувеличиваю, майн фройнд. За всю вашу полную риска карьеру вы никогда не подвергались опасности большей, чем сейчас. Это ваше самое ценное достижение может оказаться и первым шагом к гибели.
Уортроп напрягся.
– Моя, как вы выражаетесь, гибель когда-нибудь придет, это несомненно, фон Хельрунг. И лучше пусть это случится, пока моя карьера в зените, чем когда от нее останутся лишь жалкие холодные помои.
Фон Хельрунг дымил сигарой, наблюдая, как его бывший ученик допивает чай.
– Что ж, может быть, так оно и будет, – пробормотал он. – Очень может быть.
Глава третья
Жалкие холодные помои.
Девятнадцать лет спустя он сидел в ногах своей кровати, укутанный в полотенце. Он исхудал так, что были видны ребра, а мокрые волосы, облепившие впалые щеки, почему-то заставили меня вспомнить ведьму из «Макбета». Прекрасное грязно, а грязное прекрасно!
– Ты заварил чай? – спросил он.
– Нет.
Я подошел к комоду, чтобы достать чистое белье.
– Нет? Тогда чем ты там гремел? А я-то думал: «Вот милый Уилли заваривает мне чай».
– Нет, чай я не заваривал. Я проверял, есть ли в этом проклятом доме хоть крошка еды. И ничего не нашел. Чем вы питаетесь, Уортроп? Глодаете трупы из вашей коллекции?
Я швырнул ему пару чистого белья – его в комоде оказалось сколько угодно. Похоже, он не менял его, по крайней мере, месяц. Белье упало ему на голову, и он захихикал, как мальчишка.
– Ты же знаешь, у меня никогда не бывает аппетита во время работы, – сказал он. – А вот хорошая чашка горячего, крепко заваренного дарджилинга – это совсем другое дело! Кстати, я так и не научился заваривать его так же хорошо, как ты, Уилл, сколько ни бился. С тех пор, как ты ушел из этого дома, чай потерял вкус.
Я подошел к платяному шкафу. Нашел там брюки, рубашку и наименее запачканный жилет, бросил все это на кровать.
– Заварю вам чайничек, когда вернусь.
– Вернешься? Но ведь ты только что пришел!
– С рынка, Уортроп. Там скоро закроют.
Он кивнул. И продолжал рассеянно крутить в руках майку.
– Надеюсь, ты не возражаешь, если я попрошу тебя купить пару лепешек…
– Не возражаю.
Я сел на стул. Почему-то я вдруг почувствовал, что мне не хватало воздуха.
– Правда, они теперь тоже не те, – продолжал Уортроп. – Даже странно, почему бы это.
– Прекратите, – резко сказал я. – Не будьте ребенком.
Я отвел глаза. Меня тошнило от него, от его полотенца, от сосулек волос, с которых капало, от его сутулых плеч, впалой груди, тощих, словно палки, рук, костлявых пальцев. Хотелось его ударить.
– Вы мне скажете? – спросил я.
– Что?
– Что это за штука такая, над которой вы сейчас работаете, которая медленно убивает вас и наверняка убьет, если я позволю?
Его темные глаза сверкнули знакомым инфернальным огнем.
– Мне казалось, что я сам распоряжаюсь своей жизнью и смертью.
– Вот именно – вам показалось. Скорее, наоборот, смерть уже распоряжается вами.
Огонь погас. Голова поникла.
– Должен же и я когда-то умереть, – прошептал он.
Это было слишком. С утробным рыком я сорвался со стула и навис над ним. Он отпрянул и заморгал, точно ожидая удара.
– Прокляни вас бог, Пеллинор Уортроп! Прошли те дни, когда вы могли с детской наивностью делать вид, будто манипулируете мной и контролируете каждый мой шаг! Приберегите ваши мелодраматические сопли для кого-нибудь еще!
Его плечи поникли.
– Никого больше нет.
– Вы сами сделали этот выбор, никто вас не принуждал.
– А кто принуждал тебя бросать меня?! – закричал он мне в лицо.
– Вы не оставили мне выбора! – я отвернулся. – Вы мне отвратительны. «Всегда говори правду, Уилл Генри, во всякое время правду и ничего, кроме правды». И это говорили мне вы, самый умный человек из всех, кого я знал!
И я повернулся, снова оказавшись лицом к нему. Такова и вся наша жизнь – никто не ходит прямыми путями.
– Вы всегда были для меня обузой, ярмом на моей шее! – заорал я. – Вы отвратительны, сидите тут и гниете в собственных фекалиях, как животное, и ради чего? Зачем все это?
– Я не могу… не могу… – Его била дрожь, худые руки обхватили нагое тело, лицо скрылось за паутиной волос.
– Чего не можете?