Рик Янси – Монстролог. Все жуткие истории (страница 170)

– Так Его Превосходительству сойдет уже? – окликнул нас возница.

– Еще пять минут – еще пять фунтов![100] – отозвался Уортроп. Он обернулся к фон Хельрунгу, и в глазах своего наставника я увидел тот же тайный огонь, что пылал в них в фойе на Пятой авеню целую жизнь назад – я избранный! Тот же огонь я сегодня видел и в глазах другого человека. Безжалостного. Без сожалений и угрызений совести.

– Я еду на Сокотру, – хрипло зашептал доктор. – Поездом до Дувра[101], и там на первый паром. В Аденском заливе[102] буду меньше, чем через две недели, а оттуда на Сокотру – если найду, кто меня довезет; а если не найду, доберусь вплавь. А если и вплавь не выйдет, построю летательную машину и взлечу, как Икар к райским вратам![103]

– Но Икар не взлетел, mein Freund, – пробормотал фон Хельрунг. – Икар упал.

И вновь старший монстролог отвернулся; он не желал – или не мог – выносить странный, холодный пламень, что горел в глазах его друга.

– Я не могу с вами поехать, – сказал старик.

– Я вас и не прошу.

– Я с вами поеду, – сказал я.

– Нет, нет, – вскричал фон Хельрунг. – Уилл, ты не понимаешь…

– Больше меня не бросят, – сказал я. Я обернулся к монстрологу и повторил: – Больше меня не бросят.

Уортроп откинул голову на спинку сиденья и прикрыл глаза.

– Я так устал. Несколько месяцев не спал нормально.

– Пеллинор, скажите Уиллу, что он едет со мной домой. Скажите ему.

– Вы не должны были меня бросать, – сказал я Уортропу. – Почему вы меня бросили? – я больше не мог сдерживаться. Чувства вырвались на волю, вычерпав меня дочиста, и взяли надо мной власть. – Ничего этого не случилось бы, послушай вы меня! Почему вы меня не слушали? Почему вы никогда меня не слушаете? Я предупредил вас, что он врет! Но нет, как всегда: «Пошевеливайся, Уилл Генри! Принеси мне инструменты, Уилл Генри! Сиди со мной всю ночь напролет, пока я ною, плачу и жалею себя, Уилл Генри! Уилл Генри, будь хорошим мальчиком и посиди там и последи, как мистер Кендалл гниет в собственной шкуре! Не шевелись-ка, Уилл Генри, чтобы я мог оттяпать тебе палец вот этим кухонным ножом! Пошевеливайся, Уилл Генри! Уилл Генри! Уилл Генри! Уилл Генри!»

Он раскрыл глаза и молча смотрел, как я плачу. Он изучал мое лицо – сморщившееся и полыхавшее румянцем, и наблюдал, как она раскручивается, моя тайная пружина, «я» и «не-я». У Уортропа был взгляд человека, наблюдающего, как муравей тянет ношу впятеро больше его самого; все потому, что я позволил ему жить и втянул Джейкоба Торранса в правду – путем чудовищной лжи.

– Очень странно, в таком случае, что ты желаешь ехать со мной.

Мейстер Абрам, обучивший моего наставника всем тонкостям монстрологии, но не сумевший научить тому, что он, фон Хельрунг, знал лучше всего, обнял меня и погладил по волосам. Я вжался лицом в его шерстяной жилет, вдохнул запах сигарного дыма, и в тот миг я любил Абрама фон Хельрунга так, как не любил никого с тех пор, как мои родители канули в бездну, любил так же сильно, как ненавидел его бывшего ученика. Что это? – помню, подумал я в панике. Почему я хочу следовать за этим человеком? Что в монстрологе такого, что поглотило меня? Что за адский демон терзал и грыз мою душу, будто душу Иуды на нижнем днище нижнего ада? Если бы я мог дать имя этому безымянному, натянуть лицо на это безликое, быть может, я сумел бы высвободиться из его хищных объятий.

Мы все охотники. Мы все, каждый из нас, монстрологи.

Часть двадцать шестая

«Это неотъемлемая часть нашего дела»

Уортроп оставил нас сидеть в кэбе. Он вышел на улицу, захлопнул дверь и спокойно ушел, не оглядываясь и не сказав ни слова. Я попытался оттолкнуться от мягкого живота фон Хельрунга, но старый монстролог держал меня крепко; он не отпускал меня, несмотря на мои жалобные рыдания, и приговаривал: «Тихо, тихо, милый Уилл. Он вернется; он проверяет, чтобы эти злодеи ушли… Он вернется».

И фон Хельрунг оказался прав – он вернулся. Вернулся и велел мне утереть слезы и прекратить спектакль погорелого театра, поскольку он не хотел привлекать к нам внимания.

– В лобби полиции нет, а клерки радостно сплетничают. Они еще не нашли Торранса, или, если все-таки нашли, англичане еще более странный народ, чем я думал. Наших русских друзей нигде не видно. Или они ушли с вокзала, или мы их отвадили. Поше… пора идти, Уилл Генри.

Мы срезали путь через лобби ко входу на вокзал незамеченными – ничем не примечательное зрелище: мальчик, спешащий на поезд, а с ним его отец и дедушка, три поколения семейства на отдыхе.

– Через полчаса отходит поезд на Ливерпуль, – сообщил Уортроп фон Хельрунгу. – Третья платформа. Вот ваш билет.

– А как же Уилл?

Монстролог ответил:

– Уилл Генри едет со мной. Я не знаю, что найду на Сокотре; мне могут понадобиться его услуги. Если, конечно, он все еще не против со мной поехать.

Фон Хельрунг поглядел на меня.

– Ты знаешь, что это значит, если ты поедешь, Уилл?

Я кивнул.

– Я всегда знал, что это значит.

Он в последний раз притянул меня к себе и заключил в объятия.

– Не знаю, за кого мне больше следует молиться, – прошептал он. – Чтобы он присматривал за тобой, или чтобы ты присматривал за ним. Помни, что Господь никогда не возлагает на нас бремени, что нам не по силам. Помни, что нигде нет абсолютной тьмы, но здесь, – он прижал раскрытую ладонь к моему сердцу, – живет абсолютный свет. Обещай мейстеру Абраму, что ты не забудешь.

Я пообещал. Фон Хельрунг кивнул, посмотрел на Уортропа, вновь кивнул.

– Тогда я пойду, – сказал он.

– Ну, Уилл Генри, – сказал монстролог после того, как фон Хельрунг смешался с толпой, – вот мы и снова вдвоем, – и он повернулся на каблуках и зашагал прочь без единого слова или взгляда назад. Я поспешил следом. Я, казалось, только и делал, что все время спешил следом.

Мы вновь покинули отель через главный выход – и в кэб, тот самый кэб, из которого мы высадились несколько минут назад. Кучер крикнул:

– К Грейт-Вестерну у Паддингтона, начальник?

Шутка застала Уортропа врасплох; он от души рассмеялся.

– Вокзал Чаринг-Кросс, добрый человек! Довези нас туда за двадцать минут или быстрее, и получишь за свои труды шиллинг сверху.

– Доктор Уортроп! – крикнул я, когда он запрыгивал внутрь. – Наш багаж!

– Я уже договорился; он будет ждать нас в Дувре. Теперь залезай! Каждая минута на вес золота.

Мы опоздали на последний паром в Кале на десять этих самых драгоценных минут. Уортроп стоял на причале в Дувре и осыпал кораблик, с пыхтением уходящий к горизонту, громогласными оскорблениями. Монстролог потрясал кулаком и кричал, как король Лир на грозу[104], и я даже начал опасаться, что знаменитые меловые утесы[105] расколются и осыпятся в море.

Делать было нечего, кроме как ждать до утра. Мы наняли номер в меблированных комнатах, откуда до порта можно было дойти пешком. Уортроп выпил чайник чаю. Не зная, чем себя занять, он долго глядел в окно. Затем монстролог испытал кровать и объявил ее слишком короткой (слишком коротки для него оказывались почти все кровати; без обуви он был чуть выше шести футов двух дюймов[106]), слишком бугристой и слишком маленькой, чтобы с удобством вместить нас двоих. Уортроп послал меня узнать у портье насчет комнаты или, если свободной нет, хотя бы кровати побольше – ни того, ни другого в распоряжении не оказалось.

Близилась ночь. В комнате сделалось душно. Уортроп открыл окно, впустив к нам приятный ветерок с моря и шум волн, и мы отошли ко сну. Монстролог вертелся, тыкал меня в ухо локтем и жаловался, что я слишком громко дышу, занимаю слишком много места и источаю «странный запах, типичный для подростков». В конце концов, он отшвырнул одеяла, выскочил из кровати и принялся одеваться.

– Не могу спать, – сказал он. – Пойду прогуляюсь.

– Я с вами.

– Я предпочел бы, чтобы ты остался, – он накинул сюртук, нащупал что-то в правом кармане – свой револьвер. Что-то явно пришло ему на ум.

– Ох, ну ладно, – сварливо заявил доктор. – Можешь пойти, если настаиваешь, но будь любезен, держись тихо, чтобы я мог думать. Мне надо подумать!

– Да, сэр, – сказал я, натягивая одежду. – Постараюсь не тяготить вас, сэр.

Это замечание, как и пистолет, о чем-то ему напомнило. Он схватил меня за левую руку и поднял ту к свету лампы, чтобы осмотреть мое увечье.

– Зажило хорошо, – объявил Уортроп. – Как подвижность?

Я сжал кулак. Я широко растопырил оставшиеся пальцы.

– Видите? – спросил я. – Части ее нет, но это все еще моя рука.

Мы пришли на пляж, и звезды ослепительно сияли, и луна стояла высоко, а утесы, высившиеся на северо-востоке, как башни, сияли жемчужной белизной. По левую руку от нас были огни Дувра. По правую – тьма открытого моря. Ветер с воды был сильнее и холоднее ветра из нашего окна. Я поежился, потому что оставил сюртук в комнате.

Монстролог вдруг развернулся и пошел к кромке моря. Он уставился на еле видный горизонт – тонкую грань между черным и серым.

– Pour ansi dire, – мягко сказал он. – Как, по-твоему, убить кого-то «в каком-то смысле слова», Уилл Генри?

Я рассказал ему, что случилось с Томасом Аркрайтом. Он был потрясен и смотрел на меня так, будто видел впервые в жизни.

– А использовать пуидресер была твоя идея?

– Нет, сэр. Запугать его пуидресером – моя. А воспользоваться им решил доктор Торранс.