Рик Янси – Монстролог. Все жуткие истории (страница 150)

Она взялась за мои запястья затянутыми в перчатки пальцами, развела мои руки в стороны и недовольно поджала губы.

– Слишком уж худой – и сколько ему, дядюшка? Двенадцать?

– Тринадцать.

– Хм-м. И низковат для своего возраста. Полагаю, замедление роста ввиду недостатка питания, – она покосилась на меня поверх носа. Глаза у нее были ярко-голубые, как у дядюшки; и, как и у него, они, казалось, сияли своим собственным проникновенным светом, проницательным и слегка печальным.

– Я бы не стала говорить дурного ни о каком джентльмене, – подытожила она, – но родительские способности доктора Пеллинора Уортропа меня не впечатляют. Дядя, когда это дитя в последний раз принимало ванну?

– Не знаю. Уилл, когда ты в последний раз купался?

– Не знаю, – ответил я.

– Ну, Уильям, на мой взгляд, проблема у нас такая: если ты не помнишь, когда в последний раз принимал ванну, значит, самое время тебе ее принять. А каково твое собственное мнение на этот счет?

– Не хочу никакой ванны.

– Это желание, а не мнение. Где твои вещи? Дядя Абрам, где пожитки мальчика?

– Я не понимаю, – с ноткой мольбы обратился я к фон Хельрунгу.

– Эмили любезно пригласила тебя пожить несколько дней в ее семье, Уилл.

– Но я не хочу жить несколько дней в ее семье. Я хочу остаться здесь, с вами.

– Но ведь не слишком хорошо у вас здесь все идет, правда? – осведомилась Эмили Бейтс.

– Я буду есть. Обещаю постараться. И доктор Сьюард, он дал мне что-то, что поможет мне спать. Пожалуйста.

– Уильям, дядя Абрам мастер во многих вещах – некоторые из них чудесны, ну, а о некоторых я предпочитаю не думать – но о том, как растить детей, он не имеет ни малейшего понятия.

– Но к этому-то я и привык, – яростно возразил. – И никому не придется меня растить. Доктор скоро вернется, и…

– Вот именно, и когда он вернется, мы вернем тебя ему – чистого, живого и здорового. А теперь пойдем, Уильям. Все забирай с собой; думаю, пожитков у тебя немного, но и это дело поправимое. Я буду ждать тебя внизу. Жарковато здесь, не так ли?

– Я провожу тебя вниз, – вызвался фон Хельрунг. Ему, казалось, не терпелось избавиться от моего общества.

– Нет-нет, все в порядке. До свидания, дядюшка Абрам, – она поцеловала его в обе щеки и прибавила: – Ты поступил правильно.

– Дай-то Бог, – пробормотал он.

И мы остались одни.

– Я объясню… – начал он, но затем пожал плечами. – Она права. Я ничего не понимаю в детях.

– Я не поеду.

– Твое… положение требует женской руки, Уилл. Ты и так слишком долго прожил без материнской заботы.

– Я в этом не виноват.

Глаза его сверкнули: впервые он потерял со мной терпение.

– Я никого не виню и говорю вообще не о вине, а об исцелении. Я обещал Пеллинору присматривать за тобой в его отсутствие, это правда; но у меня есть и другие обязанности, которыми я пренебрегать не могу, – он выпятил грудь. – Я председатель Общества Развития Монстрологических Наук, а не нянька! Само собой, до тебя первого дойдут вести из Европы, если только я их получу. В тот же миг, как только я сам узнаю.

– Я не хочу уезжать, – сказал я. – Не хочу расставаться с вами, жить в семье вашей племянницы, и ванну – в ванну тоже не хочу.

Он улыбнулся.

– Думаю, Эмили тебе понравится. Сердце у нее буйное – точно как у другого твоего знакомого.

Часть четырнадцатая

«То, что незримо»

Вот так, зимой тринадцатого года моей жизни, я поселился в трехэтажном доме Натаниэля Бейтса и его семьи в Верхнем Вест-Сайде на Манхэттене, с фасадом, выходившим на Гудзон. Натаниэль Бейтс «занимался финансами». За время моего пребывания под его крышей я почти ничего более о нем не узнал. То был тихий человек, куривший трубку и никогда не показывавшийся на людях без галстука, а на улице – без шляпы; его туфли всегда были начищены до слепящего блеска, прическа лежала волосок к волоску, а под мышкой вечно была зажата газета – хотя я никогда и не видел, чтобы он их читал. Насколько я понял, он общался в основном посредством односложных хмыканий, мимики (взгляд поверх пенсне с поднятой правой бровью означал, к примеру, неудовольствие) и редких острот, что произносились со столь убийственной серьезностью, что никто и никогда не смеялся над ними, кроме него самого.

Помимо дочери, у Бейтсов был еще один ребенок, мальчик девяти лет по имени Реджинальд, которого они звали Реджи. Реджи для своих лет был невысок, слегка пришепетывал и, казалось, был полностью околдован мной, стоило мне только переступить порог. По всей видимости, моя слава меня опережала.

– Ты Уилл Генри, – провозгласил он. – Охотник на монстров!

– Нет, – честно ответил я. – Но я служу у охотника на монстров.

– У Пеллинора Уортропа! Самого знаменитого охотника на монстров в мире.

С последним я согласился. Реджи косился на меня сквозь толстые очки, а лицо его сияло отраженным от меня светом славы великого человека.

– Что случилось у тебя с пальцем? Его монстр откусил?

– Можно и так сказать.

– И ты его убил, правда? Отрубил ему голову!

– Почти, – ответил я. – Доктор Уортроп прострелил ему голову.

Тут я подумал, что от восторга он вот-вот упадет в обморок.

– Я тоже хочу быть охотником на монстров, Уилл. Ты меня научишь.

– Не думаю.

Реджи дождался, пока его мать отвернется, и пнул меня в голень так сильно, как только мог.

С их дочерью мы уже были знакомы.

– И вот ты здесь, и мама была права: у тебя нет пальца, – заявила Лиллиан Бейтс. Я только что принял ванну – первую за многие недели, – и кожа у меня словно свешивалась с костей, а голова как огнем горела от щелока. Банный халат на мне принадлежал ее отцу, и я так и утопал в нем – перегревшийся, очень сонный и с кружащейся головой.

Лили же, казалось, подросла, похудела и прекрасно чувствовала себя на своем месте. Мы виделись последний раз всего лишь несколько месяцев назад, но девочки взрослеют быстрее своих товарищей. Я заметил, что она начала краситься.

– Как ты лишился пальца? – спросила она.

– Розовые кусты подрезал, – ответил я.

– Врешь, потому что стыдно, или врешь, потому что считаешь, что врать забавно?

– Ни то, ни другое. Вру, потому что правду говорить больно.

– Мама говорит, доктор тебя бросил.

– Он вернется.

Она наморщила нос.

– Когда?

– Нескоро.

– Мама говорит, ты можешь надолго с нами остаться.

– Я не могу.

– Если мама так говорит, значит, можешь. Все всегда выходит по-маминому, – этот факт, казалось, не слишком ее радовал. – Наверное, ты ее новый проект. У нее всегда какой-то проект. Мама твердо верит в общественную деятельность. Она суфражистка. Ты это знал?

– Я даже не знаю, что такое «суфражистка».

Она рассмеялась – будто новенькие, блестящие монетки со звоном упали на серебряный поднос.

– Умом ты никогда не отличался.

– А ты добротой.