Рик Янси – Монстролог. Все жуткие истории (страница 125)
Далее в отчете выдвигались предположения о том, что Уилл Генри болел артритом, страдал от маниакальной депрессии, подолгу жил один либо без товарищеского общения. Особенно пикантным мне показалось предположение о его щепетильности в том, как он выглядел, учитывая, в каком виде он был найден в сточной канаве: грязным, дурно одетым, со спутанной бородой и длинными всклокоченными волосами. Что могло довести до такого состояния такого человека? Другое поразительное, на мой взгляд, утверждение – это «маловероятно, что он бредил».
Разные вендиго. Смертельные Монгольские Черви. Организм, выделяющий некие ферменты, которые позволяют его хозяину неестественно долго жить. И при этом маловероятно, что он бредил.? Почерковедческий анализ в такой же степени искусство, как и наука; поначалу это заявление привело меня, мягко говоря, в замешательство.
Однако по размышлении оно показалось оправданным при условии, что Уилл Генри (или кто бы это ни был) писал беллетристику. Человек может сочинять беллетристику и – я слышал о такой вероятности – при этом не бредить. Саму беллетристику можно охарактеризовать как высокоорганизованное бредовое мышление. Если автор написал о жизни некоего Уилла Генри, это еще не значит, что он описал свою жизнь.
С публикацией этих дневников, так же как и первых трех, я связываю надежду, что они могут дать какой-то ключ. Как мне сказал в начале директор дома призрения, у каждого человека кто-то есть. Где-то есть кто-то, кто знает, что это был за человек. Возможно, пусть и не под именем Уилла Генри, но кто-то его знает. Я надеюсь, что однажды я получу от такого человека письмо по электронной почте или телефонный звонок и наконец получу какие-то ответы. После прочтения этих последних дневников мне пришло в голову, что в конце жизненного пути Уилл Генри оказался в той самой опустошенности, которую он – и его загадочный хозяин – считали такой ужасающей. Возможно, мои поиски имеют целью, если можно так выразиться, не столько выяснить, кем он был, сколько вернуть его. Возможно, если я выясню, кем он был и кому он принадлежал, то смогу вернуть Уилла Генри домой.
Благодарности
Подготовить к изданию вторую часть дневников Уилла Генри оказалось более сложной задачей, чем первую. Книги изобилуют историческими отсылками, которые для точности нужно было все проверить. Я в долгу перед Джонатаном ДиДжовани и редактором Барой МакНейл за их внимательную и тщательную проверку фактов, упомянутых в рукописи.
Я благодарен доктору Сильвии Блум-Рейд, доктору Хане Филипп и Линде Киттендорф за их великодушную помощь с языками, на которых разговаривают герои книги.
Как и в случае первой книги об ученике монстролога, доктор Джеффри Уилт консультировал меня по вопросам особенностей человеческой анатомии. Его безграничное терпение и доброжелательность по отношению к человеку, который с трудом способен сформулировать вопрос, были по-настоящему неоценимы.
Мой литературный агент, Брайан ДеФиоре, чей энтузиазм в работе над проектом, казалось, не знал границ, был первым читателем этой книги. В процессе редактирования он вносил предложения по дальнейшим разысканиям и давал ценные рекомендации, когда привычные поиски заходили в неожиданный тупик. Мне повезло, что этот человек – мой литературный агент, и я горд, что могу назвать его своим другом.
Я не могу найти достаточных слов, чтобы отблагодарить свою семью за их поразительное терпение, понимание и поддержку в процессе работы над книгой. Мои сыновья всегда оставались моими самыми преданными поклонниками. Спасибо, ребята.
Я обязан всем на свете моей жене, Сэнди, которой посвящена эта книга. Без ее любви и активной поддержки, неослабевающей верности и бескомпромиссной честности я бы не справился. Она мой лучший друг.
Монстролог
Кровавый остров
«Марта шестого дня 1888 года над Средиземноморьем прошел красный дождь. Спустя дюжину дней необычные осадки выпали вновь. Чем бы ни было означенное вещество, при сожжении оно издавало стойкий и крепкий животный запах».
«[Предмет, упавший с небес,] имел округлую форму и походил на соусник либо салатник, перевернутый вверх дном; был он около восьми дюймов в диаметре и около дюйма – в толщину, цвета яркой буйволовой кожи и поросший наверху тонким ворсом наподобие войлочного изделия… Удалив это ворсистое покрытие, мы обнаружили под ним плоть, также цвета буйволовой кожи, похожую по консистенции на мягкое, хорошо сваренное мыло. Мякоть эта, будучи обнажена, издавала запах, издали неприятный и удушающий, вблизи же и вовсе невыносимый, вызывающий головокружение и тошноту. Спустя несколько минут на воздухе зловонная плоть изменила свой цвет на подобный цвету венозной крови».
«А станешь искать упавшую звезду, – сказал отшельник, – так найдешь лишь смердящий студень, что, пролетая над горизонтом, на миг принял чарующее обличие».
Пролог
«У каждого кто-нибудь да есть».
Уже больше трех лет прошло с тех пор, как директор дома престарелых вручил мне тринадцать записных книжек в кожаных переплетах – скудное наследство почившего нищего, утверждавшего, что зовут его Уильям Джеймс Генри. Директор не знал, что с ними делать; и, положа руку на сердце, после прочтения первых трех блокнотов не знал и я.
Взбесившиеся безголовые машины смерти в Новой Англии конца девятнадцатого века. «Философ в области ненормативной биологии», изучающий их – и устраняющий, если понадобится. Крохотные паразиты, неведомым образом дарящие зараженным нечеловечески долгий срок жизни – если, конечно, не решат вдруг прикончить носителя. Вскрытия под покровом ночи, безумцы, человеческие жертвоприношения, чудовища, засевшие в подземных логовищах, – и охотник на монстров, могущий оказаться (а могущий и не оказаться) самым знаменитым серийным убийцей в истории… Определенно, странный и жуткий «дневник» Уилла Генри представлял собой не то вымысел, не то хитроумную и искусно пересказанную галлюцинацию человека, давно простившегося со своим рассудком и не скрывающего собственного безумия.
Чудовищ не существует.
Однако человек, писавший о них, вне всякого сомнения, существовал. Я говорил со знавшими его: с парамедиками, доставившими в больницу бесчувственное тело (кто-то, совершая оздоровительную пробежку, заметил старика, лежащего в сточной канаве); с соцработниками; с полицейскими, расследовавшими его случай; с сотрудниками и волонтерами в доме инвалидов и престарелых, в котором Уилл Генри окончил свою необычайно долгую (131 год, по его словам) жизнь, – с людьми, купавшими его, кормившими его, читавшими ему вслух и скрашивавшими его последние дни. Я никогда не сомневался в его реальности – сомневался лишь в нем самом. Кто он был – Уильям Джеймс Генри? Откуда был родом? Что за прискорбные события привели его в итоге на дно канавы – полумертвым от голода, лишенным всего, кроме разве что одежды – да тех тринадцати исписанных от руки блокнотов, что составляли единственное его богатство?
«У каждого кто-нибудь да есть», – сказал директор дома престарелых. Кто-то обязан был знать ответ на все эти вопросы. Я взялся найти этого человека; приманкой для него стали первые три томика дневников Генри, опубликованные мной под видом «Ученика монстролога» в 2009 году. Спустя год я напечатал следующий блок – «Проклятье Вендиго». Невзирая на то, что повествование Генри едва-едва удерживалось на грани между диковинным и безумным, я все же надеялся, что автор сохранил в нем достаточно правды о себе и о своей жизни, чтобы читатель узнал между строк друга, коллегу, родственника – и вышел со мной на связь. Я верил: у бедолаги, что звал себя Уиллом Генри, кто-нибудь где-нибудь да есть.
Неверно было бы думать, что мной двигало лишь любопытство. Уилл Генри умер в одиночестве, всеми оставленный, и лег в братскую могилу без имени – прах к праху таких же бедняков, неоплаканных и забытых. Я прикипел к нему сердцем; и по причинам, которые и сейчас не совсем мне понятны, я хотел помочь ему вернуться домой.
Вскоре после выхода «Монстролога» пришла пора разбирать электронную (и бумажную) почту. В основном мне писали психи (клявшиеся, будто знают, кто на самом деле был Уилл Генри) и жулики (прибавлявшие, что поделятся со мной этим знанием – ясное дело, не безвозмездно). Попалось, впрочем, и сколько-то вполне благонамеренных писем, подкинувших дельные зацепки для дальнейшего расследования. Кто-то предсказуемо обвинял меня в том, что я всего лишь мистификатор и «Монстролога» написал сам. Прошел год, затем два, а к правде я ближе так и не стал; мои собственные исследования также не принесли никаких существенных плодов. В сущности, два года спустя я знал о Уилле Генри едва ли не меньше, чем в самом начале этого пути.
Затем, ранней осенью прошлого года, я получил вот такое электронное письмо от читательницы из пригорода Нью-Йорка: