Рик Янси – Монстролог. Все жуткие истории (страница 119)

Придя сюда, чудовище пришло к себе домой.

Моей группе достался богемский квартал, где днем раньше пропала девочка по имени Анешка Новакова. О ее исчезновении не сообщили в полицию, но известили местного священника, который, в свою очередь, рассказал об этом Рийсу.

Анешка, как мы узнали, была не из тех девочек, которые могут просто сбежать. Она была крайне застенчивой и маленькой для своего возраста, послушной старшей дочерью, помогавшей родителям крутить сигары за 1,20 доллара в день (чтобы кормить, одевать и обеспечивать жильем семью из шести человек). Она каждый день по восемнадцать изматывающих часов безвылазно проводила в их крохотной двухкомнатной квартире – одна из тысяч контрактных рабов табачных королей. Семья обнаружила ее пропажу утром. Анешка Новакова пропала посреди ночи, когда семья спала.

Доброджану, который сносно говорил по-чешски, получил адрес от священника, который не очень понимал наш интерес к этому делу, но имя Рийса имело большой вес в его приходе. Вовлеченность реформатора придавала нашему делу легитимность, хотя священник и проявил свое привычное недоверие к чужакам.

– Вы сыщики? – спросил он Граво. Он был особенно подозрительно настроен к этому французу, сующему свой галльский нос на его территорию.

– Мы ученые, – обтекаемо ответил Граво.

– Ученые?

– Это как сыщики, святой отец, только лучше одетые.

Квартира Анешки была в пределах пешего хода, но эта прогулка скорее напоминала поход в преждевременно сгустившихся из-за сильного снегопада сумерках. На каждом углу горели бочки с углями, как маяки, указывающие путь в трущобы, и дым от них еще больше сгущал снежную завесу, скрывая от глаз ландшафт. Мы шли в мир, почти лишенный красок, спускались в серое ущелье.

Посреди квартала Доброджану нырнул в какой-то просвет (это трудно было назвать переулком) между двумя ветхими зданиями, такой узкий, что нам пришлось пробираться боком, спиной к одной стене и почти упираясь носом в другую. Мы вышли на открытую площадку размером не больше гостиной фон Хельрунга.

Мы пришли на участок задних домов, называемых так, потому что они выходили не на основную улицу. Там было, наверное, от тридцати до сорока домов, наспех и кучно построенных по три-четыре вместо одного, разделенных кривыми проходами, узкими, как тропы в джунглях, с лабиринтом ветхих заборов, висящим на натянутых веревках бельем, шаткими перилами лестниц, безжизненной землей, утрамбованной до бетонной крепости тысячами худых ботинок. Я слышал блеяние коз и чувствовал вонь от сортиров, стоящих над мелкими канавами, переполненными человеческими испражнениями.

– В каком из них? – нервно поинтересовался Граво. Его рука исчезла в кармане пальто, где лежал револьвер, заряженный серебряными пулями.

Доброджану нахмурился.

– Я и на три фута ничего не вижу в этом чертовом тумане.

Из этого тумана материализовалась группа из четырех оборванцев – старшему было не больше десяти лет, – одинаково одетых в грязнейшие лохмотья, их мешковатые штаны держались на ремнях из связанных тряпок. Они сгрудились вокруг двух монстрологов, тянули их за пальто, протягивали ладони и на разные голоса тянули:

– Dolar? Dolar, pane? Dolar, dolar?

– Да, да, – раздраженно сказал Граво. – Ano, ano.

Он вложил требуемые монеты в их пригоршни, а потом вынул из кошелька пятидолларовую банкноту и покрутил ее перед их ошарашенными лицами. Они вдруг затихли, как церковные мыши.

– Znâš Novâkovâ? – спросил Доброджану. – Kde žje Novâkovâ?

При упоминании этого имени маленькая группа сразу посерьезнела, настырность сменилась страхом. Они быстро перекрестились, а двое еще и сделали жест против дурного глаза, бормоча:

– Upir. Upir!

– Kdo je statečný? – жестко спросил Доброджану. – Kdo mĕ vezme domů?

Трое ребят переминались, опустив глаза, а один – отнюдь не самый старший и не самый большой из них – выступил вперед. У него было изможденное лицо, высокие скулы и огромные глаза. Он старался говорить как можно смелее, но дрожь в голосе его выдавала.

– Nebojim se, – сказал он. – Vezmu vás.

Он выхватил банкноту из руки Граво. Она исчезла в каком-то потайном кармане его грязных лохмотьев. Его товарищи растворились в тени, оставив нас четверых на этом маленьком островке лысой земли, окруженном огромными обшарпанными домами.

Наш новый проводник уверенным шагом вел нас по немыслимому лабиринту бельевых веревок и заборов. Это была его вселенная, и, несомненно, если бы исчезла последняя частичка света, он бы нашел дорогу и в кромешной тьме.

Он остановился на подходе к зданию, неотличимому от всех других – те же шаткие лестницы, маскирующиеся под пожарные, зигзагом идущие через четыре этажа на крышу, те же выступающие плиты вместо балконов, огражденные сломанными перилами.

– Nováková, – прошептал мальчик, показывая на дом.

– Какой этаж? – спросил Доброджану. – Jaký patro? Какая квартира? Který byt?

Вместо ответа оборванец молча протянул ладонь. Граво с тяжелым вздохом дал ему еще одну пятидолларовую банкноту.

– Ve čtvrtém patře. Poslední dveře vlevo. – Выражение его лица стало очень серьезным. – Nikdo tam není.

Доброджану нахмурился.

– Nikdo tam není? Что это значит?

– Что это значит? – эхом повторил Граво.

Мальчик показал на дом пальцем.

– Upír. – Он схватил рукой воздух и оскалил зубы. – To mu ted’ patři.

– Он говорит, что это сейчас принадлежит upír.

Оборванец отчаянно закивал.

– Upír! Upír!

– Upír? – спросил Граво. – О каком это upír он говорит?

– Вампир, – ответил Доброджану.

– Ага! Это уже что-то!

– Здание пустое, – сказал второй монстролог. – Он говорит, что теперь оно принадлежит upír.

– Вот как? Тогда мы зря тратим время. Я предлагаю вернуться к фон Хельрунгу и обо всем ему доложить – tout de suite, пока не наступила ночь.

Доброджану обернулся, чтобы задать мальчику еще один вопрос, и с удивлением обнаружил, что тот пропал. Он исчез в ледяном тумане так же внезапно, как и появился. С минуту все молчали. Граво для себя уже все решил, но пожилой монстролог еще раздумывал – идти вперед или давать сигнал к отступлению. Наводка была жуткая – брошенное здание, которое теперь принадлежало upír – самое близкое, что было в лексиконе к Lepto lurconis. Однако он подозревал, что наш проводник, возможно, просто отрабатывал деньги. Еще за пять долларов он бы нас радостно проинформировал, что в подвале есть лестница, ведущая в ад.

– Может, он соврал, – предположил он. – И дом вовсе не покинут.

– Вы видите внутри свет? – спросил Граво. – Я не вижу. Мсье Генри, у вас молодые глаза. Вы где-нибудь видите свет?

Я не видел. Только темные окна, тускло отражающие блики от бочек с углями во дворе.

– И у нас нет света, – заметил Граво. – Какой толк бродить в темноте?

– Еще не совсем стемнело, – возразил Доброджану. – У нас есть несколько часов.

– Может быть, мы по-разному понимаем, что такое темнота. Пусть нас рассудит мсье Генри. Каково твое мнение, Уилл?

Меня так редко спрашивали о моем мнении, что я даже не знал, есть ли оно у меня, пока оно не выскочило у меня изо рта.

– Нам надо войти. Мы должны знать.

Мы поднимались по шаткой задней лестнице. Доброджану шел впереди, одна рука была засунута в пальто и наверняка сжимала револьвер. Я шел следом, нащупывая пальцами рукоятку ножа, чтобы успокоить нервы. Граво был в арьергарде и по-французски бормотал что-то похожее на проклятия. Раз или два я уловил слово «Пеллинор».

Лестница была тревожно непрочной и раскачивалась с каждым нашим шагом, старые ступени жалостно скрипели и протестующе стонали. Мы добрались до площадки четвертого этажа, где наш предводитель достал из кармана револьвер и толкнул дверь. Мы последовали за ним.

Во всю длину здания шел узкий, плохо освещенный коридор; его стены почернели от копившейся десятилетиями грязи, на полу блестели пятна воды и более темные кляксы неизвестного происхождения, возможно, моча или испражнения, потому что в коридоре воняло и тем, и другим, а также вареной капустой, табаком, дровяным дымом и еще особым запахом человеческого отчаяния.

Было очень холодно и смертельно тихо. Мы с минуту стояли не двигаясь и едва дыша, пытаясь услышать какие-нибудь признаки жизни. Ничего.

Доброджану прошептал.:

– Конец коридора, последняя дверь налево.

– Уилл Генри должен пойти первым, – предложил Граво. – Он самый маленький, и у него самая легкая поступь. Мы останемся здесь и прикроем его.

Доброджану уставился на него из-под густых седых бровей.

– Как вы вообще стали монстрологом, Граво?

– Комбинация семейного давления и социальной недоразвитости.

Доброджану хмыкнул.

– Пойдем, Уилл. Граво, оставайтесь здесь, если хотите, но следите за лестницей!