Рик Риордан – Молот Тора (страница 34)

– То есть он вас пожевал и выплюнул, – вырвалось у меня.

Улыбка на губах мистера Олдермана увяла, так до конца и не распустившись.

– Я имею в виду, что дружба с сыном Фрея весьма ценна и полезна для нашей семьи. Поэтому моя просьба заключается в следующем: вы согласитесь у нас какое-то время пожить и, возможно, принять участие в небольшом приеме всего лишь для нескольких сотен наших ближайших знакомых. Покажетесь им, сделаем с вами несколько снимков для прессы. Вот как-то так.

Я в это время глотнул из кубка, и чудо-напиток показался мне на сей раз омерзительным. Перспектива совместного снимка с мистером Олдерманом радовала меня не больше, чем отсечение головы гарротой.

– Значит, считаете, что ваш сын, которого вы стесняетесь, до того испортил вам репутацию, что теперь только я вам могу распушить реноме? – осведомился с издевкой я.

– Теряюсь в догадках по поводу термина «распушить», но полагаю, мы с вами друг друга поняли, – отвечал мне он.

– Да вроде все ясно. – Я поглядел на Хэртстоуна, но он сейчас находился в малокоммуникабельном состоянии. – В общем, мистер Олдерман, если я соглашусь на совместное фото с вами для прессы, вы согласитесь отдать нам камень?

– Ну-у, – протянул этот достойный джентльмен, потягивая напиток из кубка. – Я еще ожидаю взамен кое-каких деяний от своего строптивого блудного сына. У него здесь осталось незавершенное дело. Он недоискупил вину и обязан наконец заплатить вергельд.

– Что еще за вергельд? – взволновался я, очень надеясь, что эта штука не связана с вервольфом, то есть с волками.

– Хэртстоун прекрасно знает, что я имею в виду, – уставился на него мистер Олдерман. – И учти, – угрожающе сдвинул он брови. – Все должно на сей раз пройти без сучка без задоринки. Просто выполни то, с чем был должен справиться уже много лет назад. А Магнус, пока ты справляешься, поживет в нашем доме.

– Стойте! О чем вы? – вмешался я. – Мы не сможем остаться у вас надолго. Меньше чем через четыре дня нам совершенно необходимо быть в другом месте.

На сей раз мистер Олдерман улыбнулся так широко, что нам стали видны почти все его идеально белые зубы.

– В таком случае Хэртстоуну надо поторопиться. – И, резко поднявшись с жесткой скамьи, он крикнул: – Инге!

Хульдра примчалась с полотенцем в руке.

– Обустрой моего сына и моего гостя, – отдал приказ мистер Олдерман. – Они будут жить в старой комнате Хэртстоуна. И не рассчитывайте, Магнус Чейз, что вам дозволено здесь своевольничать, – проговорил он сурово. – Мой дом – мои правила. Только попробуйте забрать сами камень, и, сын вы Фрея или нет, для вас это плохо кончится.

С этими словами он грохнул об пол свой кубок с остатками напитка, словно стремясь, чтобы даже лужа от него получилась гораздо больше, чем у сына.

– Убрать здесь все, Инге, и подтереть! – рявкнул он напоследок и, громко топая, вышел из комнаты.

Глава XXIV. О, вы хотите дышать? Тогда это вам обойдется еще в три золотых

Комната Хэртстоуна? Она была больше похожа на изолятор Хэртстоуна.

Мы вытерли лужи с пола гостиной (именно мы, а не Инге, потому что настояли на помощи ей), а затем она повела нас по широкой лестнице на второй этаж, а затем дальше, по холлу, украшенному дорогими гобеленами, между которыми, в нишах, красовались очередные артефакты. Наконец мы остановились возле гладкой металлической двери, без малейших изысков и украшений. Отпирая ее большим старомодным ключом, девушка сморщилась, словно обжегшись.

– Ох, извините, – сказала она. – Но дело в том, что все замки в этом доме сделаны из железа, а это очень неприятно для таких духов, как я.

Мне показалось, что «очень неприятно» чересчур мягко сказано. Вид у нее был такой, словно ее подвергли жестокой пытке. Видимо, мистер Олдерман специально поставил такие замки, чтобы Инге без нужды не открывала двери. Впрочем, вполне допускаю, ему просто доставляло удовольствие видеть, как она каждый раз, вставляя ключи в замочные скважины, корчится от невыносимой боли.

За дверью простерлась комната размерами с мой номер в Вальгалле. Но если мой номер был оборудован так, чтобы я ощущал себя в нем комфортно и получал удовольствие, то в помещении, где мы сейчас находились, буквально каждый предмет служил совершенно противоположной цели – выводить Хэртстоуна из себя.

Во всех других помещениях этого дома, которые я успел увидеть, были окна. Здесь они отсутствовали, и яркие солнечные лучи, которые так любят эльфы, заменял резкий, холодный и раздражающий свет тянущихся рядами вдоль потолка люминесцентных ламп, из-за чего мне казалось, что я попал в магазин уцененной мебели.

На полу, в уголке, сиротливо притулился широкий матрас, застеленный белыми простынями. Ни подушек, ни одеял, ни покрывала. Слева виднелась дверь, по всей видимости, ведущая в ванную, а справа – распахнутый встроенный шкаф, где висел одиноко костюм. По виду он был вполне впору взрослому Хэрту, однако фасоном и цветом не отличался ничем от того, в котором позировал для портрета ушедший безвременно Андирон.

На стенах висели белые доски, каждая величиной со школьную, и на каждой виднелись надписи, тщательно выполненные крупными печатными буквами.

Надписи черного цвета гласили:

СТИРАТЬ САМОСТОЯТЕЛЬНО СВОЕ БЕЛЬЕ ДВА РАЗА В НЕДЕЛЮ = + 2 ЗОЛОТЫХ.

ПОДМЕТАТЬ ПОЛ НА ОБОИХ ЭТАЖАХ = + 2 ЗОЛОТЫХ.

ВЫПОЛНЯТЬ ПОЛЕЗНЫЕ ЗАДАНИЯ = + 5 ЗОЛОТЫХ.

На остальных досках надписи были сделаны красным:

КАЖДЫЙ ПРИЕМ ПИЩИ = – 3 ЗОЛОТЫХ.

ОДИН ЧАС СВОБОДНОГО ВРЕМЕНИ = – 3 ЗОЛОТЫХ.

СТЫДНЫЕ НЕУДАЧИ = – 10 ЗОЛОТЫХ.

Я насчитал с дюжину таких списков и содержащихся рядом с ними нравоучительных призывов:

НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАЙ ОБ ОТВЕТСТВЕННОСТИ.

СТРЕМИСЬ БЫТЬ ДОСТОЙНЫМ.

НОРМАЛЬНОСТЬ – КЛЮЧ К УСПЕХУ.

Мне вдруг показалось, что я стал маленьким и над моей головой нависли со всех сторон взрослые. Они мне грозят укоряюще пальцами, перечисляют мои проступки, твердят на все голоса, сколь огромна моя вина перед ними, а я все сильнее съеживаюсь под их строгими взглядами, и мне хочется лишь одного: провалиться сквозь пол и навеки исчезнуть. И я ведь провел в этой комнате меньше минуты. Как же Хэртстоун жил среди подобного ужаса?

Впрочем, было здесь кое-что и похуже досок. Весьма солидную площадь пола занимала лохматая синяя шкура большого животного. Голову от нее отрезали, но все четыре лапы сохранились, и изогнутые крючки когтей цвета слоновой кости своей формой, размером и остротой вполне пригодились бы рыбаку, который собрался на ловлю белой акулы. По всей этой шкуре поблескивали золотые монеты – штук, наверное, двести, не меньше.

Хэртстоун, бережно опустив Блитцена возле матраса, глянул на белые доски с тревогой студента, который ищет свою фамилию в списке сдавших экзамены.

– Хэрт? – только и показал ему жестами я, потому что никак не мог сформулировать свои ощущения, сводившиеся приблизительно к следующему вопросу: «Можно ли мне врезать вот за это все в зубы твоему предку?»

Он ответил мне двумя скрещенными пальцами, которыми словно бы пробежал по ладони. Я знал этот знак еще с той поры, когда мы с ним жили на улицах Бостона. Хэрт мне тогда объяснил, каким образом лучше всего избегать проблем с полицией. «Правила», – означал этот жест.

– Это твои родители для тебя придумали? – Я с большим трудом вспомнил нужные жесты для своего вопроса.

– Правила, – повторил он с застывшим лицом.

«Видимо, на заре жизни лицо его выражало куда больше эмоций, – подумалось мне. – Он, как все дети, смеялся, плакал. А потом, защищаясь, будто надел на себя вот такую маску бесстрастности.

– Но почему там везде указаны цены? – повернул я голову в сторону досок. – Напоминает меню. – А эти монеты? – перевел я взгляд на синий ковер. – Твои карманные деньги? Или то, что тебе платили? И зачем ты кидал их на шкуру?

– Но это ведь шкура того самого зверя, – сказала Инге, которая до сего момента безмолвно стояла, опустив голову, в дверном проеме. – Он убил его брата.

– Андирона? – вмиг пересохло во рту у меня.

Инге, кивнув, оглянулась, словно в опаске, как бы хозяин вдруг не возник у нее за спиной.

– Это произошло, когда Андирону было семь лет, а Хэртстоуну – восемь. – Произнося это тихим голосом, она дублировала свою речь жестами, что получалось у нее так же быстро и ловко, как у Хэртстоуна. Такого не выработаешь без многолетней практики. – Они играли в лесу, за домом, – продолжала она. – Там есть старый колодец… – Девушка кинула быстрый взгляд на Хэртстоуна, как бы спрашивая, разрешит ли он ей рассказывать дальше.

Эльф, содрогнувшись, зажестикулировал:

– Андирон обожал колодец. Верил, что он исполняет желания. Но в нем жил плохой дух… – Хэртстоун выдал весьма изысканную комбинацию знаков: три пальца у рта – «вода», указательный палец по направлению к полу – «колодец», два пальца, прижатых к веку, – «сделать пи-пи» (он часто это показывал, когда мы жили на улицах). Вместе все это вроде бы складывалось в имя плохого духа – Писи-в-колодце.

– Он его назвал… – в изумлении поглядел я на Инге.

– Да, именно таково его имя, – подтвердила она. – А на старом языке этот дух назывался Бруннмиги, что означает то же самое. В общем, он выскочил из колодца вот в этом самом обличье, – указала на синюю шкуру девушка. – Большое синее существо. Помесь волка с медведем.