Рик Мофина – Если ангелы падут (страница 7)
— А ты, Уолт, все разводишь мелких пташек?
— Самые высокие ноты они выдают, когда я им клетки подстилаю твоей писаниной.
Вверх по улочке поехала машина без опознавательных знаков. Сидовски махнул рукой, тормозя ее возле бутика.
— Беккера сейчас отвозим домой. Жена от новостей лишилась чувств.
— Чем ты располагаешь?
— Задачкой не по зубам.
— Нет, ну правда?
— Дело о похищении.
— Зачем тебя к нему приплели? Ты же из убойного отдела.
Сидовски озадаченно моргнул.
— А у тебя какие мысли, Том?
— Может, подражатель объявился?
Сидовски отвел глаза и, морщась, сглотнул. Было видно, как судорожно двинулся его кадык, а лицо погрустнело.
— Кто знает? — вздохнул он. Изжога пронимала так, что слезились глаза. Чертов лук, чертовы специи. Чертова неизвестность. — Мне пора.
5
Ссадив своего последнего за день пассажира на Городском колледже, Вилли Хэмптон за рулем своего таксомотора издал облегченный вздох и начал насвистывать мелодию из «Тихоокеанской истории»[11]. Все это от невозможности сдержать свое блаженство. Через каких-нибудь три часа он пристегнет свою изголодавшуюся по отпуску задницу к креслу «Боинга-747», держащего курс на Оаху,[12] и оставит вождение бомбилам, готовым рулить до посинения. «Возьми меня в Перл[13], и давай во все тяжкие…» Старина Вилли усмехнулся. Обмотаюсь там цветочными гирляндами. Уж Хэмптон, моряк с линкора «Калифорния», лично засвидетельствует свое почтение парням с «Аризоны». Свою медаль «За безупречную службу» он приколет на видное место и даст им понять, что никто не забыт и ничто не забыто. Нет, сэр. Ну а затем на три недели заляжет в сладостный дрейф.
Выключив радио, Вилли направлялся в сторону магазина, когда у пересечения Сан-Хосе и Полдинга, возле парка Бальбоа, его наметанный глаз заприметил пассажира. Прямо у обочины.
Извини, дружок, но уже не получится.
Вилли присмотрелся снова. На руках у мужчины был ребенок — маленькая девочка, поникшая головой ему на плечо. Заболела, что ли? Какого черта? Ладно, подбросим, но только если это по пути. Может, и не регистрировать их.
Вилли подрулил к обочине.
— Вообще-то я смену уже закончил, но вам куда?
— В Логан.
Это в Уинтергрин. На жителя той зоны боевых действий этот парень не походил. Темные очки, каменное лицо. Ребенок спал, длинные светлые волосы разметались. К руке все еще был привязан шарик. Должно быть, вышли из парка. Ладно, маршрут более-менее по пути.
— Залезайте. — Вилли потянулся назад и открыл заднюю дверь. Мужчина поместил спящего ребенка на сиденье, голову бережно уложив себе на ноги.
— Что, принцесса ваша нагулялась вдоволь? — спросил Вилли в зеркало заднего вида.
— Да.
Через несколько кварталов мимо под вой сирен пронеслись два черно-белых полицейских авто с включенными мигалками. Вилли вставил несколько привычных эпитетов о засилье в городе криминального элемента: дескать, такие-разэтакие все заполонили. Тем временем его пассажир откинул голову на заднюю панель и прикрыл глаза.
Ладно, пускай спят.
Хотя Эдвард Келлер не спал. Он молился. Благодарил Бога за его сиятельную защиту и помощь в обретении Ангела. Вся его, Келлера, вера, наблюдательность, прозорливость — хлороформ, парик, воздушный шар — все сработало, пригодилось. Вышло на славу.
Вместе со своими мыслями Келлер плыл назад, вспять против течения месяцев. Месяцы назад, хотя время для него значения не имело. Разум Келлера плыл к…
Он повторял это про себя как мантру.
Был апрель.
Он стоял на краю пирса, озирая Тихий океан. Все, чем он был тогда и в прошлом, все это неотрывно смотрело на него из глухой толщи воды.
Затяжная реакция на тяжелую утрату, называл это доктор.
Келлеру вспомнилось, как доктор в заведении смотрел на него, задумчиво покручивая в пальцах эспандер-колечко.
— Принимая это, Эдвард, вы не можете изменить реальность. И поймите, что в этом заведении у тех, кто занимается самобичеванием, шанс на поправку более низок. Продолжайте жить своей жизнью. Найдите себе утешение там, где сумеете.
И Келлер его нашел и обрел. В своих видениях.
Там, среди подернутых туманом Фараллоновых островов[14], жизнь для него закончилась и началась вновь. Отныне сердцу была известна судьба.
Она была ему открыта.
Наполняя баки своего катера, Реймер изучал его, стоящего на краю причала в обнимку с большим, обернутым бумагой пакетом.
Эдвард.
Так звали этого парня. Фамилии Реймер вспомнить не мог. Парень выглядел как… В самом деле, как? Сильно за сорок, слегка за пятьдесят? Поджарый? Нет, скорее изможденный. Рост примерно метр восемьдесят. Ему бы лучше подстричься, соскоблить свою лохматую бороду. Говоря начистоту, выглядел старина Эд неважнецки.
И с каждым годом будто все хуже. Доходяга, и только. А ведь один из умнейших людей, каких Реймеру доводилось встречать. Мог рассуждать и о религии, и о философии, и о бизнесе — когда говорил, а не отмалчивался. Звучал как какой-нибудь профессор.
Хотя он им не был.
Реймер знал, кто он. Было в этом нечто постыдное; что-то, о чем старожилы Бухты Полумесяца, те, кто был в курсе, редко и заговаривали. Во всяком случае, при Эде. Что пользы от таких разговоров? Все равно ничего не изменишь. Реймер лишь желал, чтобы этот тип не припирался всякий раз перед его отъездом.
— Как поживает двадцатифутовик, который я тебе подыскал? — полюбопытствовал Реймер, стараясь не звучать чересчур уж откровенно. — Он ведь был в хорошей форме, когда ты его купил. Обшивка внакрой, два мощных движка — так, кажется?
Келлер кивнул.
— И где он у тебя пришвартован?
Келлер молчал.
Реймер пожал плечами и взялся менять патрубок на шелловском насосе. Звонкое постукивание ключа эхом отзывалось в утренней тишине. Из отверстий бензобаков сытно веяло бензиновым духом.
— Все готово, — сказал Реймер, обтирая крышки ветошью.
Келлер ступил в катер, сжимая в руках пакет. Реймер отвязал концы, встал за руль, поправил на себе засаленную бейсболку, поскреб щетину и оглядел простор океана. Прекрасное утро. Туман легкий. Скоро начнется сезон.
— Куда обычно? — спросил Реймер.
Келлер кивнул и вложил в ладонь Реймера две стодолларовые купюры.
Реймер раньше ему говорил, что это необязательно. Но зачем спорить? Какая от этого польза? Он повернул ключ зажигания. Мотор заурчал, и он ослабил дроссель, оставляя у причала за катером пенистый бурунный след.
Линия берега Сан-Франциско тянулась по правому борту; на пути к Фараллонам величаво проступали сквозь туман мачты моста «Золотые ворота». Сам Реймер был уроженцем Сан-Франциско. Его отец зарабатывал на жизнь тем, что ходил из Полумесяца в залив на кораблике с наблюдателями китов и птиц — еще задолго до того, как это вошло в моду. Реймер любил эти места, настроения и оттенки Тихого океана, солоноватый привкус воздуха.
Он взглянул на Келлера, вперившегося взглядом в горизонт. Ищет призраков. Что толку с ним разговаривать. Почему он не мог просто сказать ему «нет»? Реймер пожал плечами и подкинул газа, наслаждаясь хлещущим в лицо ветром.
Катер Реймера был прекрасен. Можно сказать, его пассия. «Сирэй Севилья», двадцать один фут. Есть небольшая каюта, переделанный на сто семьдесят лошадей шестицилиндровый двигатель. Катер скользил, как во сне; вот они уже вошли в калифорнийское течение и пересекали прибрежные морские пути. Было время подъема глубинных вод, и Реймер бдительно высматривал цветные пятна планктона. Очертания Фараллонов виднелись за двадцать с лишним миль, рассекая дымку тумана словно акульи плавники.
Тут оно и произошло. На отдаленном просторе.
«Думай о других вещах», — велел себе Реймер. О работе на трех других чартерных лодках, что дожидаются на пристани. Просто думай о другом. Переключись. Он понаблюдал за тройкой дельфинов, прыгающих по левому борту. Мысленно осмотрел камбуз (Реймер знал, что к моменту прибытия наверняка проголодается). По времени они идут хорошо: отсутствие ветра сглаживает поверхность над полигоном для субмарин, что тянется к юго-востоку от островов. Реймер знал эту местность — ее историю, ее тайны и секреты. Он снова поглядел на Келлера. Эд — вообще трагическая история. Гляньте на него. Сидит, как каменный, прижав к себе пакет, и смотрит в никуда. Кто-то должен ему сказать, что они не вернутся. Никогда.
Отпусти их, друг, отпусти. Сколько лет прошло с тех пор? Отпусти.
Но Келлер не отпускал.
Вглядываясь в шипучий белый бурун на нефритовой воде, он их