Рик Мофина – Если ангелы падут (страница 35)

— Но на фото у того типа в капюшоне, что держал девочку, есть татуировка. А у Киндхарта ее нет.

— Мистер Тату — единственный кадр, о котором мы пока знаем. Возможно, там замешаны и другие. Есть вероятность, что Киндхарт не имеет к этому никакого отношения, но он может кое-что знать. Например, чья это татуировка. Так что было бы непростительно, если б мы его как следует не встряхнули — посмотреть, что из этого выйдет.

Сидовски одобрительно кивнул.

Тарджен была довольна. Они работали на одной частоте. Одно слово, партнеры.

Ближе к центру города туман уже рассеивался. На въезде в Тендерлойн улицы были усеяны использованными презервативами и шприцами. Несколько проституток все еще работали. Одна на углу Маркет и Ларкин-стрит задрала юбку, села на корточки и начала орошать тротуар.

— Вы только гляньте, — покачал головой Сидовски. — И хоть бы кто копов позвал.

— С чувством юмора, я вижу, у вас в порядке, — рассмеялась Тарджен.

— Ну да, черт возьми. Я вообще приколист. Спроси любого.

— А я спрашивала.

— Справки, стало быть, наводила?

— М-м-м.

— И как оно?

— Вы живете один, на Парксайде. Разводите птиц. Преступлений раскрыли больше, чем весь отдел за всю свою историю. От повышений отказывались, потому что работа у вас в крови. А дело Доннер не дает вам покоя, и до его раскрытия вы на пенсию вряд ли пойдете.

— Еще что-нибудь?

— Кое-кто называет вас «спесивым поляком».

— Эти слова да мне б на майку.

— Говорят еще, что после Брукса вы самый крутой убойник, каких только знавал Золотой штат[31].

— И это бы на майку, в память о Лео.

— Но есть в вас и тревожная сторона, которая мне любопытней всего.

— Сверну-ка я, пожалуй, по Пятой направо.

— Это правда, что вы убили человека? Взяли и застрелили?

Сидовски о чем-то призадумался.

— Тогда еще шла война. Я был мальчишкой.

— Так что же случилось?

Он посмотрел в окно.

— Давай расскажу как-нибудь в другой раз?

— Само собой.

— Ну а как насчет тебя? Я вот не вижу кольца… ты замужем?

Тарджен уставилась в свой стаканчик.

— Как бы сказать… Была близка.

— И что?

— Архитектор.

— Он архитектор?

— Познакомились с ним после того, как обчистили его дом в Марине.

— Слава богу, что есть на свете преступники.

— Прожили вместе с год, говорили о детях, о будущем. Все было розовеньким.

Уже и дату назначили. В общем, песня известная.

— Интерлюдия со скрипками?

— Типа того. И вот он захотел, чтобы я бросила работу. Для него это, дескать, слишком опасно. Он хотел, чтобы из полиции я ушла и сидела дома, приглядывала за кошками. Просьба невыполнимая. Для меня бросить службу — все равно что отрицать саму себя.

— Это как же, Линда?

Она твердо посмотрела на него.

— Я полисмен. Такой же, как и вы, Уолтер.

— Ты имеешь в виду, такая же, как твой старик?

— Да. Биоритмы во мне тикают, так что я по-прежнему хочу и выйти замуж, и иметь детей. Но когда убили моего отца, я поклялась, что стану копом, и вот она я, нынешняя. Пойти на попятную я не могу.

На этом они прервали разговор, так как въехали в Сому, к югу от Маркет.

— В свое время это место называлось «к югу от борозды», — пояснил Сидовски. — Из-за трамвайной линии, которая здесь проходила.

— Вы предаете свой возраст, Уолт.

— Раньше это был адский район.

Теперь Сома была царством автомастерских, складов, вьетнамских ресторанчиков и гей-баров. Полуразрушенные многоэтажки здесь обжили латиносы, бежавшие из кровавых бань Центральной Америки, ну а сами дома обложили дальновидные застройщики, сетующие по своим мобильным на нарушения правил о ветхом жилье. Жизнеобеспечение Сомы целиком держалось на городской бюрократии, не спешащей провести обряд соборования.

Дом, где жил Киндхарт, вырастал из обломков землетрясения и пожара 1906 года. После этого здесь был отель, затем бордель, затем тир, и все это, наконец, эволюционировало в жилой клоповник. Теперь из его окон можно было видеть разве что шоссе Джеймса Лика, 80-ю магистраль, Бэй-Бридж и Окленд.

По скрипучей лестнице Сидовски и Тарджен поднялись на третий этаж и постучали в дверь Киндхарта. Было без четверти шесть утра. Квартира молчала. Сидовски застучал снова, громче и резче.

— Мистер Киндхарт! — громко позвал он.

Молчок. Сидовски продолжал стучать. Открылась дверь квартиры вдоль коридора, и из нее вышел некто однорукий.

— Прекрати, руку отшибешь, — прорычал он.

Сидовски показал свой полицейский жетон.

— Не лезь куда не просят.

— Свинота.

Однорукий захлопнул дверь.

Сидовски продолжал грохотать.

— Кого черти несут? — послышался из недр квартиры заспанный мужской голос.

— Полицию, мистер Киндхарт. Откройте, есть разговор.

— Идите гуляйте. Мне говорить с вами не о чем.

— Речь идет о следствии, мистер Киндхарт. И быть несговорчивым я вам не советую.

Последовала невнятная ругань, скрипнула кровать. Загремели пустые бутылки, вызвав новую вспышку брани, затем лязгнул замок, и дверь отворилась. На пороге стоял полуголый, небритый и босой мужик ростом под метр восемьдесят. Киндхарт. Над расстегнутыми заношенными джинсами круглилось пузо. Воняя перегаром, он бдительно загораживал собой дверной проем и попеременно оглядывал непрошеных гостей глазами, налитыми похмельной мутью.

— Можно войти? — спросил Сидовски. — Нам нужно поговорить.