Ричард Суон – Тирания веры (страница 70)
Та осталась невозмутима.
– У тебя грозодское произношение, – сказала она, недобро оскалившись на Брессинджера. – Моего мужа убили в Грозоде. Не выношу вашего говора.
– Довольно. Я – Правосудие сэр Конрад Вонвальт. Как вас зовут? И что здесь произошло?
Старуха сплюнула. При этом шлем с полями надвинулся ей на глаза, как у шута в какой-нибудь комичной сценке. Однако она, похоже, ничуть не смутилась от собственной неуклюжести.
– Я – Виллидруда Раганхильдис, – ответила она, – и на нас напали язычники. Что же еще?
Вонвальт недоверчиво посмотрел на следы копоти на замке и кивком указал на них.
– У язычников есть осадные орудия?
Раганхильдис холодно улыбнулась.
– И не только они.
– Где же все жители? – спросил сэр Радомир.
– Убиты, хаунерец. Тела язычники сплавили вниз по Строму в Зюденбург. Они всегда пытаются отравить реку. Одной Неме известно зачем, ведь в ней и так полно дерьма.
– Я соболезную вам о погибших. Сможет ли город восстановиться? – неискренне спросил Вонвальт. Хворь явно стала одолевать его вновь.
Раганхильдис покачала головой.
– Чудо, что он вообще простоял так долго. Его и возвели-то лишь для того, чтобы занять место. Обозначить свои владения, не более того. – Она огляделась. – Нет, думаю, через месяц здесь останутся одни руины. Быть может, в крепость и пришлют новый гарнизон из Зюденбурга, но зачем?
– Нам нужен ночлег, – сказал Вонвальт, пропустив ее слова мимо ушей. – Кто господин этого города? – Сэр Конрад кивком указал на замок. – Мы сможем остановиться у него?
Раганхильдис усмехнулась.
– Вы откуда подъехали? – спросила она.
– С запада.
Раганхильдис снова улыбнулась.
– Вас что-то позабавило?
– Попробуйте подъехать к замку с юга, там и решите, хотите вы в нем остановиться или нет.
Вонвальт поджал губы.
– А кто же вы? Ополченец? Доброволец? Стражница?
– Я – шериф. Точнее, единственная, кто вызвался на эту должность после того, как город разграбили. Шериф пепла и костей.
– Значит вы – верховный представитель власти этого города?
Она усмехнулась.
– Нет, милорд
Вонвальт сморщил нос. Затем повернулся к Брессинджеру.
– Ступай посмотри, о чем она говорила, – пробормотал он, кивком указывая на крепость. Брессинджер снова вскочил на Гэрвина и пустил его рысью. Ждать нам пришлось всего несколько минут, ибо Дубайн быстро выяснил, в чем дело. Он вернулся и поведал нам печальные вести:
– Крепость разрушена. Отсюда этого не видно. Ворота разбиты, и, судя по всему, крыша донжона ввалилась внутрь.
Вонвальт провел рукой по лицу.
– Ладно, – устало сказал он. – Тогда давайте найдем трактир или хоть какой-нибудь кров.
Мы остановились в заброшенном, но целом доме, который стоял на берегу реки. Очевидно, когда-то он принадлежал богатому лорду, но все его убранство уже растащили саэки или местные мародеры. Я представила себе длинный караван обездоленных беженцев, которые бредут в соседнее имперское поселение и тащат за собой тележки, груженные награбленным добром.
Мне ненавистно вспоминать то недолгое время, что мы провели в Стромбурге. Брессинджер и сэр Радомир дежурили всю ночь, сменяя друг друга, и мы оставили у порога Генриха, чтобы тот отпугивал нежеланных гостей. Один раз пес залаял, растревожив нас, однако те немногие, кто еще обитал в городе, не стали нам докучать. Да и жителей в Стромбурге осталось гораздо меньше, чем нам казалось на первый взгляд.
Спала я очень плохо. Всякий раз, когда сон настигал меня, я резко пробуждалась, словно отшатнувшись от края обрыва. Я страшно боялась, что увижу во сне гостя из потустороннего мира или, еще хуже, силуэт Муфрааба. Лишь когда на горизонте забрезжил рассвет, я наконец смогла задремать и проспала всего час, прежде чем меня бесцеремонно растолкал сэр Радомир. Проснулась я совершенно разбитой.
Мы постарались достать хоть какую-то еду, но ее в городе осталось совсем мало, а за то, что нашлось, Вонвальту пришлось заплатить грабительскую цену. После завтрака мы отправились в городскую тюрьму, хотя никто и не понимал, зачем туда идти и есть ли там хоть кто-то живой.
– Вы собираетесь провести официальную проверку? – спросил сэр Радомир, когда мы приблизились к тюрьме. Удивительно, но здание все еще стояло, хотя знамена с гербами просто кричали о том, что оно принадлежит государственному аппарату Совы.
Сэр Конрад не ответил. Лишь тогда во мне впервые шевельнулось беспокойство. Однажды я уже видела Вонвальта таким – лицо жесткое, глаза чуть прищурены, губы поджаты, зубы стиснуты. Так он выглядел, когда собирался совершить что-то противное его убеждениям. Например, по дороге в Оссику, за несколько дней до того, как убил обенпатре Фишера.
– Верно, – коротко сказал он и больше ничего не прибавил.
Мы вошли в тюрьму. Нас никто не встретил, да и вообще здание, похоже, пустовало. Я гадала, увидим ли мы здесь шерифа Раганхильдис – если ее можно было так назвать, – но старухи внутри не оказалось.
– Вы двое, – сказал Вонвальт Брессинджеру и сэру Радомиру, – осмотритесь и постарайтесь кого-нибудь найти. Хелена, ты пойдешь со мной.
Мы разошлись. Генрих, предатель, решил пойти с сэром Радомиром, чем сильно задел меня. Следуя за Вонвальтом, я вошла в длинный коридор, где находились тюремные камеры. По обе стороны от нас шли ряды решеток с дверьми, многие были выломаны.
– Зачем саэкам громить тюрьму? – спросила я, надеясь разговорить сэра Конрада.
– Зачем люди вообще что-либо делают? – пробормотал он, занятый своими мыслями. Это было не к добру. Вонвальт редко оставлял вопрос без ответа.
Мы прошли до самого конца камеры. Все они были пусты, кроме последней, решетка и дверь которой остались целы. Из ее дальнего угла на нас таращился мужчина в грубой домотканой одежде, с неопрятной бородой и длинными всклокоченными волосами. Узник явно слышал, как мы приближаемся, поскольку мы даже не пытались вести себя тихо, но и голоса он не подавал. Судя по виду, этот человек не то одурел от страха, не то от рождения не отличался большим умом.
– Как вас зовут? – спросил Вонвальт.
Мужчина не ответил.
– Как вас зовут? – повторил Вонвальт.
– А-Ансигар Арнульф, – заикаясь, произнес мужчина. У него был странный говор; и я не могла понять, откуда он. Кажется, так говорили в Эстре, но к этому произношению примешивалось какое-то другое.
– Почему вы здесь? – спросил Вонвальт.
– Я здесь живу, – ответил Арнульф, не поняв вопроса.
– Не в городе, – сказал Вонвальт, закатив глаза. – В этой камере. Какое преступление вы совершили?
Мужчина и без того не был настроен на разговор, а теперь замолк окончательно.
– Вам известно, кто я? – спросил Вонвальт.
Арнульф покачал головой. Затем оглядел сэра Конрада снизу вверх.
– Какой-нибудь лорд, наверное.
– Я – Правосудие. Вы слышали об Ордене магистратов?
Арнульф вдруг энергично закивал.
– Конечно. – Теперь он смотрел на нас настороженно. – Поговаривают, что Правосудия умеют колдовать, – сказал он.
– Умеем, – подтвердил Вонвальт. Я покосилась на него. Мое беспокойство усилилось. Он редко это признавал, а чаще либо уклонялся от ответа, либо преуменьшал значимость своих способностей. Иногда это делалось, чтобы позднее сбить подозреваемого с толку, а иногда просто потому, что сэру Конраду не нравилось, когда люди страшились его за колдовские способности, а не за власть, которой он был облечен. Сам Вонвальт считал чародейскую силу лишь вторичным подспорьем, которое помогало ему блюсти закон.
– И вы хотите заколдовать меня? – спросил Арнульф. Руки узника задрожали, и я заметила, какие у него грязные неровные ногти. Мне стало любопытно, что это за человек и какую он вел жизнь. Выглядел он, конечно, как типичный заключенный, но не всякий, кто оказывался в тюремной камере, был повинен в преступлении.
– Надеюсь, мне не придется этого делать.
– Прошу, милорд Правосудие, – забормотал узник. – Я ничего не сделал, ничем не заслужил тюрьмы. Просто бродяжничал. У меня нет крова, и я выпрашивал деньги у других. А потом пропивал их, что уж тут врать… Знаю, я пропащий человек, но ведь пьянство – не преступление. – Тогда Арнульф заплакал.
– Как вы оказались в этой камере? Вас арестовали до или после нападения на город?
– До, милорд, прямо перед налетом. Я уже неделю или даже больше не ел больше крошки. Виллидруда иногда приносит мне что-нибудь, но она говорит, что другие заслуживают еды больше меня.