Ричард Суон – Тирания веры (страница 33)
– Вы думали, что княжич прячется, – сказал Вонвальт.
Фулко с несчастным видом кивнул.
– Эти несколько минут, конечно же, все и решили; благодаря им похитители смогли беспрепятственно убраться прочь, – закончил Вонвальт, но обращался он скорее к сэру Герольду, а не к лейб-гвардейцу. Тем не менее Фулко его услышал и вновь зарыдал.
– Да, – согласился шериф.
– Расскажите мне о мальчике, – попросил Вонвальт Фулко. Ему пришлось подождать, когда тот снова успокоится. – Был ли он умен? Зрел? Понимал ли, сколько опасностей угрожает его жизни как члену императорской семьи?
– Камиль был самым обыкновенным пареньком. Его многому учили, ведь ему суждено унаследовать целую империю, но князь Таса как мог старался сохранить мальчику детство. Ведь младые годы – самые невинные и драгоценные, а Камиля впереди ждет целая жизнь тяжелой ответственности. Пусть ему и не хватало уличной смекалки, но для этого к мальчику и был приставлен я. – Гвардеец потер лицо руками. – Нема, прости меня, – прошептал он и снова заплакал.
– Князь Преисподней вас побери, держите же себя в руках! – резко одернул его Вонвальт. – Если мальчик действительно похищен с целью получения выкупа, то он почти наверняка жив. Позже у вас еще будет время для этих ужимок. Сосредоточьтесь лучше на том, чтобы помочь расследованию. Вам не приходило в голову, что, убив себя, вы могли лишить нас важнейших сведений?
Но Фулко был поглощен горем. Он сидел неподвижно, таращился в стол, и взгляд его был пустым, как у умирающего человека. Я подозревала, что ни Вонвальт, ни шериф, ни сам князь не могли наказать его хуже, чем он сам наказывал себя.
Несколько секунд сэр Конрад стоял молча, затем повернулся и кивком указал на дверь.
– Идем, – сказал он, и мы ушли.
Как правило, во время расследований Вонвальт вел себя строго и сдержанно, но я знала, что под этой суровой профессиональной маской скрывается сострадание. Он всегда старался избегать смертных приговоров и телесных наказаний, если закон и обстоятельства дела позволяли ему это. Он был прагматичен, никогда не опускался до жестокости и редко получал удовольствие от наказания, каким бы заслуженным оно ни было.
Поэтому меня столь удивило то неприкрытое бессердечие, которое он проявил в разговоре с Фулко – с несчастным человеком, который погрузился в темнейшие глубины отчаяния и чья вина заключалась лишь в мимолетной невнимательности и колоссальном невезении.
Но прощальные слова Вонвальта лейб-гвардейцу многое прояснили. Дело было вовсе не в том, что сэр Конрад не испытывал сострадания к этому человеку; просто самобичевание Фулко мешало поискам княжича Камиля, и, позволив ему продолжить, мы бы ничего не добились, а лишь потеряли бы время. Если ради возвращения мальчика Вонвальту пришлось бы ранить чьи-то чувства, он без колебаний сделал бы это, каким бы бессердечным его ни сочли. Сэр Конрад даже как-то говорил мне, что лучшая черта, которой может обладать Правосудие, это отсутствие у него желания заводить друзей.
Мы пришли в просторный вычурный личный кабинет сэра Герольда, который, как и кабинет сэра Радомира в Долине Гейл, совсем не подходил шерифу. Там нас уже ждали сэр Радомир, Брессинджер и Генрих. Вонвальту потребовалось несколько минут, чтобы все им пересказать.
– Нема, – произнес сэр Радомир. – Недолго ему жить осталось.
– Да, неясно только, кто первым наложит на него руки – палач или он сам.
– Его казнят?
Вонвальт почти что пожал плечами.
– Полагаю, что да.
– Да разве же это справедливо… – начал было сэр Радомир, но Вонвальт жестом велел ему замолчать.
– Сейчас наш первостепенный долг – вернуть княжича Камиля живым и здоровым. Выбросьте Фулко из головы. С ним разберутся, когда придет его время.
– Мне кажется, его показания ничем не помогут расследованию, – заметил сэр Герольд. – Но вы хотя бы убедились, что он не причастен к злодеянию.
Вонвальт кивнул.
– Это отнюдь не маловажная деталь, – сказал он. – Но я согласен, что ясности в этом деле больше не стало.
– Неужели в Ордене не найдется никого, кто мог бы помочь? – спросил сэр Герольд.
– Почти наверняка найдется, – ответил Вонвальт. Он посмотрел на время. Было уже далеко за полдень, и казалось, что день стремительно ускользает от нас. Сэр Конрад выглядел уставшим. Сражение в храме Савара истощило всех нас умственно, физически и морально. Но выбора не было, и нам оставалось лишь двигаться дальше. – У вас есть какие-нибудь версии, сэр Герольд?
Шериф с легкостью признался, что их нет.
– Все подозревают ковосканских повстанцев, и видит Нема, мотивов у них хоть отбавляй. Но императорский мастер шпионажа не слышал, чтобы они что-то затевали. К тому же такие преступники наверняка выдвинули бы политические требования, а в записке не говорилось ни о чем, кроме выкупа.
Вонвальт потер лицо.
– Хорошо. Я вернусь в Великую Ложу. Дубайн, пойдешь со мной. Хелена, сэр Радомир, отправляйтесь с сэром Герольдом в дубильни. Можете заодно взять с собой Генриха. – Сэр Конрад повернулся к шерифу. – Вы ведь сможете допросить всех, кто там окажется?
Сэр Герольд кивнул.
– Моим бойцам и имперской гвардии было приказано никого не выпускать из района. Но мы не можем весь день держать там людей.
– Мы можем держать их там хоть всю неделю, если пожелаем, – сказал Вонвальт, поднимаясь на ноги. – Но я сомневаюсь, что ремесленники смогут хоть что-нибудь прояснить. Сомневаюсь также, что мы хоть что-то найдем или выясним в Сове; для этого уже слишком поздно. Полагаю, что ответы на наши вопросы находятся у Кормондолтского залива.
XIII
Район грязных ремесел
Мы направились к выходу из здания стражи. Сэр Герольд надел панцирь, собрал отряд своих бойцов, после чего мы все вместе вышли на улицы и направились на северо-восток, прямиком к району грязных ремесел.
Ветер стих, и, казалось бы, день должен был стать теплее, но огромная западная стена города заслоняла почти весь солнечный свет, и лишь немногие лучи проникали в столицу, пробившись меж высоких готических зданий, которые, подобно необузданным каменным жеребцам, вставали на дыбы и рвались в небеса. Предшественники сованцев были одержимы страстью к огромным, гнетущим, пугающим постройкам, и никто из зодчих даже не задумывался о том, что большая часть города останется из-за них в вечной тени. Вероятно, в какой-то миг это превратилось в порочный круг – стараясь вырваться к свету, они возводили новые здания все выше и выше и тем самым все больше заслоняли ими солнце.
Мы прошли по уже знакомой дороге между Дворцом Философов и зданием Сената, пересекли один из трех извилистых рукавов реки Саубер и направились в сторону врат Волка. Дневной ажиотаж на рынке уже спал, но здесь все еще было людно. Мне стало неуютно от толкучки и громкого гомона горячо торгующихся покупателей; однако бойцы сэра Герольда помогли нам проложить путь почти прямо на восток, к стене Эстре. Громада этого могучего укрепления высилась перед нами, и я видела наверху, среди каменных зубцов, далекие пестрые фигурки солдат, хорошо заметные на фоне ярко-синего неба. Солнечные блики плясали на шлемах дозорных, и птицы щебетали над ними, порхая в потоках теплого воздуха, который поднимался с Эбеновых равнин.
Рыночная площадь, согласно расхожему выражению, была «такой же, как все, но сованская». Это означало, что она была больше и внушительнее, что выбор товаров, которые здесь продавались, был намного шире, что открывалась она раньше, закрывалась позже и вмещала в себя огромную толпу самых разных людей. В отличие от многих других рынков, помимо обычных временных палаток здесь стояли и постоянные торговые ряды. Мы шли мимо лавок, на которых лежали всевозможные безделушки, мясо и рыба, разнообразные фермерские продукты, всяческая снедь, драгоценности, инструменты и все, что только могло прийти в голову. Мне пришлось бы исписать несколько страниц, чтобы перечислить все, что там продавалось, всю россыпь цветов, все увиденное и услышанное, крики лавочников, столпотворение людей всевозможных народностей… У одной лавки темнокожий южанин покупал корицу, у другой грозодец торговался за соль, у третьей хассийский слуга по велению хозяина брал из-под полы маленький мешочек с толченой слоновой костью. Я видела шкуры животных с черными и зелеными полосками, целый вольер экзотических птиц в клетках, заморских мистиков, которые гадали по линиям на коже – а еще палатки для вербовки храмовников.
По левую руку от нас осталась Вершина Префектов, по правую – рынок. Пролегавшая между ними Баденская улица была похожа на артерию, по которой, как кровь по венам, перетекали люди и товары. А у врат Волка я заметила растущий кровяной сгусток – городские стражники и имперские гвардейцы останавливали и обыскивали всякого, кто пытался войти в город или выйти из него, отчего столпотворение лишь ширилось. Несмотря на окружавший нас шум, я воображала, будто слышу возмущенные возгласы торговцев, телеги которых подвергались принудительному досмотру. Если кто-то и хотел сохранить в тайне похищение княжича Камиля, теперь о нем наверняка знали уже все.