Ричард Стерн – Башня (страница 4)

У входа стоял чернокожий полицейский и слушал, что говорит ему огромный ирландец в униформе. Негр взглянул на Ната и приветливо улыбнулся.

— Что вам угодно, сэр?

Нат вынул пропуск.

— Я архитектор, — сказал он. — Из фирмы «Колдуэлл и компания». — Он показал на бронзовую доску у входа. — Мне нужно там внутри кое на что взглянуть.

Негр перестал улыбаться.

— Что-то случилось? — Его взгляд быстро нырнул к пропуску, потом снова поднялся, и полицейский произнес: — Мистер Вильсон? — Теперь он уставился Нату прямо в лицо.

— Нет, это обычный обход, — сказал Нат и подумал: «Какого черта я разговариваю, как персонаж из детектива».

«В эту минуту я уже начал сомневаться, — говорил позже постовой Барнс. — Но это еще было только неясное чувство, что, возможно, нам не стоило пропускать того типа с инструментами. Но вы ведь сами знаете, что может последовать за неоправданным задержанием. Полиция превышает свои полномочия, накидывается на невинных граждан и тому подобное… Но лучше бы я прислушался к этому чувству».

Тогда же он ответил:

— Если что-нибудь не в порядке, мистер Вильсон, — если мы в состоянии помочь…

— Он хочет сказать, — вмешался полицейский-ирландец, — что наша цель, цель ребят в нашей форме — помогать людям. Никто не может нас упрекнуть, что мы не пришли на помощь утопающему или не помогли старушке перейти через улицу. Мы всегда к вашим услугам. — И, сказав это, ирландец продолжил разговор об игре на скачках, — конкретно о том, любит ли это дело его коллега.

«Я не люблю, — сказал про себя Нат, заходя в Башню. — Это явно еще один мой недостаток, потому что Зиб обожает лошадей, ставки на футбольных матчах, как и пикники в Вест-Пойнт перед матчем. Я скучный сухарь», — сказал он себе.

В вестибюле он заколебался. У него не было никакой определенной цели. Дорога к зданию, где он за последние пять лет провел почти все рабочие дни, была пройдена совершенно автоматически. Его вело что-то вроде позыва, заставляющего человека взглянуть в пустое стойло, хотя он уже знает, что его конь исчез и сделать ничего нельзя. Так и Нат не мог ничего сделать, пока бригады рабочих не возьмутся за дело, не проверят, что заложено в стены, и не выяснят, какие в конце концов изменения все-таки проведены.

Но он все равно уже был здесь и потому прошел пустым вестибюлем мимо ядра здания к шахтам лифтов и нажал кнопку местного лифта, ходившего до четырнадцатого этажа.

Лифт тронулся, и Нат услышал тихое гудение тросов. Индикатор засветился у четырнадцатого этажа и потом начал медленно, этаж за этажом спускаться вниз. Когда открылись двери, Нат вошел и вдруг остановился, держа палец на кнопке.

В пустотелом ядре здания, объединявшем все лифтовые шахты, он услышал слабое гудение тросов другого лифта.

Двери его кабины автоматически закрылись, и он очутился в полной темноте. Нащупал на панели выключатель, повернул его, потом замер и прислушался. Тихое гудение кабелей в ядре здания продолжалось. Потом оно прекратилось, и настала тишина.

«Это может быть кто угодно, и на любом этаже, отсюда и до шпиля; ну и что? — сказал он себе. — У тебя плохо с нервами, Натан Гейл, поддельные извещения на изменения выбили тебя из колеи. Перестань об этом думать», — приказал он себе. Нажал кнопку, и лифт плавно тронулся.

На восьмом этаже он вышел из лифта и спустился по лестнице на второй из пяти технических этажей здания.

Именно здесь, так же, как в подвале, на сорок пятом, восемьдесят пятом и сто двадцать третьем этажах, даже и посторонний мог до определенной степени осознать безмерную сложность этого сооружения.

Там проходили кабели толщиной с ногу, по которым с ближайшей электростанции Кон Эдиссон поступало напряжение в четырнадцать тысяч вольт — намного больше, чем напряжение, достаточное для казни на электрическом стуле.

Там мощные трансформаторы понижали напряжение до уровня, необходимого для электронагревателей, кондиционеров, вентиляции и освещения всех вертикальных секций здания.

Запах этого замкнутого этажа напоминал запах машинного отделения корабля: это был запах разогретого металла и масла, резины и краски, отработанного воздуха, изоляции и сдержанно гудящих механизмов, подчинявшихся своему Богу — электричеству.

Электричество было неслышным — хотя трансформаторы тихо гудели — и незаметным. Но оно было основой жизни всего здания.

Без электричества это гигантское сложнейшее сооружение совершенно беспомощно, это только мертвая громада тысяч и тысяч тонн стали и бетона, окон из закаленного стекла и алюминиевой обшивки, кабелей, труб, проводов и невероятно сложных механизмов.

Без электричества здание невозможно отапливать, освещать, проветривать, невозможно пользоваться его лифтами и эскалаторами, не работают системы автоматики и контрольные мониторы.

Без электричества здание слепнет и глохнет, немеет и задыхается — мертвый город в городе, памятник тщетности человеческой изобретательности, мечтаний и сомнительного жизненного опыта; пирамида Хеопса, Стоунхендж или камбоджийский Ангкор-Ват; курьез и анахронизм.

Нат взглянул на главный электрический кабель, тщательно разведенный, чтобы он мог отдавать свою огромную энергию сюда и одновременно передавать ее без потерь на следующий технический этаж, и так далее до самого верха башни. Здесь был сосредоточен жизненный центр Башни, как человеческое сердце, открытое для операции.

Нат вспомнил о конверте с поддельными изменениями, который лежал у него в кармане, и снова почувствовал, как его мозг застилает пелена неудержимой ярости.

Он понимал с трудом сдерживаемую ярость Гиддингса, потому что ее зародыши чувствовал в себе, и по той же причине: работа для него была чем-то святым.

Да, многие сегодняшние люди, даже большинство, смотрят на вещи иначе, например Зиб, но какое ему дело, что думают другие.

Для тех, кто проектирует и строит сооружения, которым предстоит долгая жизнь, — дома, мосты, акведуки, плотины, атомные электростанции, огромные стадионы, главное — удовлетворение от своей работы. А в ней не должно быть никаких ошибок, допущенных по небрежности или, что еще хуже, умышленно. Она должна быть настолько совершенна, насколько это доступно людям, иначе то, что должно было бы стать предметом гордости, превратится в пятно позора.

Когда Нат подумал об этом, он впервые позволил себе не сдержать свой гнев.

— Какой-то мерзавец, — медленно и тихо сказал он, обращаясь к силовому кабелю и массивным трансформаторам, — все здесь напортачил, а серьезно это все или нет, нужно выяснить. И мы выясним. А потом найдем его и повесим за задницу.

Разговаривать с неживыми предметами, разумеется, глупо. Разговаривать с деревьями, птицами, шустрыми ящерицами или орлами, парящими в вышине, тоже глупо, но Нат это делал всю свою жизнь.

«Так что я просто глупец», — подумал он, возвращаясь к лестнице; почему-то после этого открытия ему сразу полегчало.

Поднялся лифтом на следующий технический этаж. Не нашел ничего, но ничего и не ожидал. Его визит во все машинные отделения был всего лишь привычкой, так владелец виллы обходит перед сном свой дворик. Последний этаж был пуст, и там все сверкало; в воздухе висел слабый запах свежей отделки: кафеля, росписей на стенах, лака на дверях, — так в новом автомобиле, только что из магазина, всегда пахнет новым автомобилем.

Когда он поднимался все выше, переходя из лифта в лифт, все шире расстилалась перед ним панорама огромного города, так что со сто двадцать третьего этажа он мог свысока взглянуть даже на плоские макушки башен-близнецов соседнего Всемирного торгового центра.

Поднялся еще выше и наконец оказался на самом верхнем этаже, прямо перед радиотелевизионной мачтой. Двери лифта закрылись, и Нат тут же услышал, как кабина уходит вниз. Удивившись, Нат взглянул на светящуюся стрелку «вниз». «Кто мог бы его вызвать?» Недоуменно он смотрел на световой индикатор, прислушивался к гулу тросов и пытался угадать, на сколько этажей опустился лифт. На десять? На пятнадцать? Угадать так и не смог.

Когда кабель загудел снова, Нат опять прислушался. На этот раз ждать пришлось недолго. Лифт спустился до самого вестибюля. К чему бы это? «Выбрось это из головы», — посоветовал он сам себе и отвернулся от лифтов.

Ничто не загораживало вид с самого верхнего этажа. Перед Натом раскинулась гавань, Нарроус-бридж, а за ней — сверкающий океан. Нат вспомнил снова Бена Колдуэлла: первое, что видно в Америке с приходящего судна, — это сверкающая телевышка Башни. Теперь он понимал того капитана, который вспомнил древний Фарос, который тысячу лет указывал судам дорогу к устью Нила.

К северу простирался город со своей прямоугольной сеткой улиц, и небоскребы в центре города казались с этой высоты кубиками на каком-то макете.

Когда снова раздалось слабое гудение лифта, он отвернулся от окна. На этот раз над дверьми светилось зеленое табло. Он смотрел, ждал и удивлялся, почему вдруг ощущает такое напряжение.

Гудение тросов стихло. Зеленый свет погас. Двери открылись, и вышел Гиддингс. Двери за ним тихо закрылись, но свет не погас.

— Я гадал, найду ли вас здесь? — сказал Гиддингс.

— А почему бы и нет?

Гиддингс пожал плечами, огляделся вокруг. В большом зале столы вдоль одной из стен уже были накрыты скатертями. Подносы с бутербродами, бутылками, бокалами, тарелками с орешками и хрустящим картофелем, со всеми причиндалами настоящей коктейль-парти не заставят себя ждать, а с ними кельнеры, бармены, девушки, которые будут высыпать пепельницы и убирать грязную посуду, пока гости будут говорить, говорить и говорить.