Ричард Стерн – Башня (страница 18)

В молодом Уайкоффе, как и во многих других конгрессменах и даже некоторых кандидатах на пост президента, чувствовалась упрямая убежденность в своей абсолютной правоте, как у проповедника на воскресной проповеди, и сенатор уже давно понял, что с такими людьми спорить бесполезно. Человек, который абсолютно уверен в своей правоте, в любых других взглядах видит только кощунство.

— Если человек верит в то, что говорит или делает, — продолжал Уайкофф, — то, по-моему, он должен иметь право…

— На что? На насилие? Или на уничтожение списков призывников? Или на то, чтобы подкладывать бомбы? — Сенатор заметил, что Уайкофф заколебался.

— Наша Война за независимость, — наконец сказал Кэрри, — была насильственным выражением недовольства, не так ли?

— Была, — согласился сенатор. — Но если бы ее организаторы и участники не выиграли, а проиграли, им пришлось бы нести ответственность за это, какие бы благородные мысли ни нашли воплощение в «Декларации независимости». Они рисковали головами и знали это.

— Так что же, моральная оценка зависит от того, выиграет человек или проиграет? Вы так считаете? — В голосе Кэрри звучало недоумение.

— Об этом люди спорят давным-давно, — ответил сенатор — и я не буду притворяться, что знаю ответ. — Он улыбнулся: — Но знаю, что если кто-то возьмет законность в свои руки и кто-то другой от этого пострадает, я не буду требовать всеобщей амнистии.

— Вы не верите, что человек должен подставить и другую щеку? — Кэрри был убежден, что завоевал в споре победное очко.

— Я знал случаи, когда из-за такого подхода человек получал два фонаря вместо одного и все равно ему приходилось продолжать драку. — Сенатор протянул деньги таксисту. — Предчувствие — не предчувствие, — но мы на месте.

Они вышли из такси и между барьерами прошли к трибуне. Флаги развевались, плакаты покачивались, несколько голосов запели что-то невразумительное.

— Да здесь одни полицейские, — сказал Кэрри Уайкофф. — Можно подумать, что-то будет.

— Я так и знал, что вы ляпнете какую-нибудь глупость, — ответил сенатор и продолжил: — Гровер, вы выбрали чудесный день!

— Рад вас видеть, Джейк, — ответил Фрэзи. — И вас, Кэрри. Вы пришли вовремя. Мы как раз собрались заводить шарманку.

Все трое рассмеялись.

— Бегом на трибуну, занимайте места, — продолжал Фрэзи. — Я сейчас.

— Вы, конечно, рассчитываете на короткий спич о Боге, патриотизме и будущем человечества, без низких политических материй, да? — сказал сенатор.

Фрэзи снова улыбнулся.

— Вот именно.

Башня была оборудована автономной телевизионной системой, которая контролировала все этажи, включая все ярусы подвала. Но в этот день, когда в здание еще не было доступа посетителей, у контрольных мониторов никого не было, и телевизионная система бездействовала.

Когда она будет заселена и полностью сдана в аренду (при этой мысли Гровер Фрэзи содрогнулся), безопасность превратится в такую же проблему, как и во всех крупных зданиях, и расходы на ее охрану будут считаться сами собой разумеющимися. Тогда днем и ночью будут дежурить у всех контрольных мониторов, и замкнутый телевизионный контур превратится в неусыпного стража. Но пока это не так. По крайней мере не сегодня.

Но и сегодня, как и все месяцы с того момента, когда стальной скелет здания начал обрастать мясом и кожей, шло дежурство у компьютера за диспетчерским пультом. Его можно было сравнить с сердцем, которое бьется у эмбриона задолго до рождения, обеспечивая жизненной энергией развивающийся организм.

За полукруглым пультом, вглядываясь в мигающие индикаторы, дрожащие стрелки и ряды цифр на шкалах приборов, человек следил за здоровьем гигантского сооружения.

На шестьдесят пятом этаже северо-восточной стороны увеличился расход охлажденного воздуха — возможно, где-то возникло отверстие, пропускающее жару снаружи. Завтра нужно проверить, а пока увеличить по северо-восточной магистрали приток очищенного и охлажденного воздуха.

В банкетном зале на сто двадцать пятом этаже ожидается наплыв гостей; придя на прием, каждый из них принесет свою дозу тепла, поэтому зал уже охлажден на два градуса ниже нормы.

Выходное напряжение понижающих трансформаторов в пределах нормы.

Местный лифт номер тридцать пять между этажами сорок четыре — пятьдесят четыре неисправен; судя по пульту, он не движется.

В подвалах работает автоматика, тихо гудят моторы, терпеливо ждут своей очереди трансформаторы.

Все оборудование работает нормально. Неисправностей нет. Человек во вращающемся кресле за огромным пультом мог отдохнуть и даже слегка вздремнуть.

Его звали Генри Барбер. Он жил с женой Хелен и тремя детьми, десятилетней Анной, семилетним Джоди и трехлетним Питом, а еще с пятидесятичетырехлетней тещей в квартале Вашингтон Хайтис. Барбер имел диплом инженера-электрика, полученный в Колумбийском университете. Его коньком были шахматы, профессиональный футбол и старые фильмы, которые показывали в Музее современного искусства. Было ему тридцать шесть лет.

Старше он никогда не стал.

Он так и не узнал, что явилось причиной его гибели: удар восемнадцатидюймового ломика размозжил ему череп так, что он был убит на месте и избежал ужаса всего происшедшего позже.

Джон Коннорс немного постоял, разглядывая мигающие лампочки на пульте, потом вышел из комнаты и сбежал по лестнице в подвал, где проходили высоковольтные кабели. Там, за закрытыми дверьми, в безопасном укрытии, где никто не мог ему помешать, он спокойно ждал, время от времени поглядывая на часы.

В голове его все еще вертелся вопрос, который он задавал себе и раньше, но теперь он уже знал точный ответ. С наслаждением он повторял его снова и снова, изучая толстые электрические кабели и трансформаторы: «Надо бить прямо в ворота».

— Всего один удар, — прошептал он, — такой удар, что и сетка навылет.

Оркестр на площади играл «Звездно-полосатый флаг», и плакаты демонстрантов раскачивались в его ритме.

Раввин Штейн совершил молебен, чтобы Башня своими огромными возможностями послужила делу миру между народами.

На краю площади, надежно окруженная несколькими полицейскими, смешанная группа арабов и не арабов скандировала что-то про справедливость для Палестины.

Епископ О'Тул благословил Башню.

Плакаты, призывающие к ограничению рождаемости и легализации абортов, расцвели, как крокусы по весне.

Преподобный Артур Уильям Уильямс призывал благословение небес, мир и благополучие.

Появились и плакаты, требующие обложения налогами церковного имущества.

Преподобный Джо Уилл Томас попытался взобраться по ступеням к микрофонам, но был задержан. Слетев с лестницы, он потерял молитвенник.

Гровер Фрэзи руководил ходом церемонии. Вначале говорил губернатор. Он похвалил замысел Башни. Мэр в своей речи выступал за братство всех людей. Сенатор Джейк Петерс прославлял прогресс. Конгрессмен Кэрри Уайкофф говорил о выгодах, которые здание принесет городу.

Телекамеры и фотоаппараты прекрасно поработали, запечатлев перерезание ленты, протянутой поперек одной из дверей парадного входа. Когда вдруг оказалось, что телекомпания Эн-би-си прозевала этот момент, туда срочно доставили другую ленту и процедуру повторили.

Приглашенные гости потекли через вход в вестибюль к двум автоматическим скоростным лифтам, чтобы после двухминутного путешествия оказаться в самом верхнем помещении самого высокого в мире здания, где уже установили столы, зажгли свечи, расставили на столах закуски, охладили шампанское и теперь стояли в ожидании бармены и официанты.

Часть вторая

Никогда не следует забывать, что, когда температура поднимается достаточно высоко, горит все, абсолютно все!

Глава 1

В банкетном зале губернатор с бокалом в руке говорил Гроверу Фрэзи:

— Я ничего не имею против слуг Господних как таковых, но некоторые из них слишком часто перегибают палку.

— Вы хотите, чтобы это высказывание стало известие вашим избирателям? — спросил Фрэзи. Он уже немного расслабился, чувствовал себя гораздо лучше и впервые с утра успокоился. Ничего не скажешь, Уилл Гиддингс со своими новостями подействовал на него угнетающе. Но теперь со всех сторон слышались приветствия и поздравления и его подавленное настроение понемногу развеивалось.

Удовлетворенно оглядев зал, он сказал:

— Это могло бы стоить вам немало голосов.

— Знаете, — ответил губернатор, — я не уверен, что мне на это не наплевать. В горах на севере Нью-Мексико у меня есть ранчо. Жилой дом стоит на зеленом лугу на высоте две тысячи шестьсот метров над уровнем моря, в ручье там полно форели, а с террасы я вижу четырехкилометровые вершины, с которых никогда не сходит снег. — Он обвел взглядом переполненное помещение. — Чем дальше, тем больше мне там нравится. — Подозвал официанта. — Будьте добры, принесите еще один «бурбон». — Потом снова обернулся к Фрэзи. — С виски я уже завязал. Привет, Боб! — обратился он к подошедшему мэру.

— По-моему, все прошло очень хорошо, — начал мэр. — Поздравляю вас, Гровер.

— Ваш спич о братстве всех людей имел большой успех, Боб, — сказал губернатор. — Как я и говорил, вся соль именно в таких тщательно подготовленных экспромтах.

Было время, когда губернатор почти стыдился дразнить Боба Рамсея; это было, как говорят на пресловутом Западе, слишком легко — как ловить рыбу в бочке с водой.