Ричард Шеперд – Семь возрастов смерти. Путешествие судмедэксперта по жизни (страница 18)

Сперматозоиды образуются и хранятся в семенниках, где они всегда наготове. С приближением оргазма мышечные сокращения подталкивают их к простате через семявыводящие протоки — трубку диаметром около полутора миллиметров. Они напоминают ершики для прочистки труб — помню, когда я был маленький, папа давал мне ими поиграть, и я сгибал их в форме разных животных. Эти ершики снаружи были мягкими и пушистыми, чего уж точно не скажешь о семявыводящих протоках: они гладкие и белые, но на ощупь почти такие же твердые и гибкие — я смог бы распознать их даже с закрытыми глазами.

У каждого семенника свой семявыводящий проток, и они огибают тазовую кость спереди, проходя через складки выстилающей брюшную полость брюшины. Именно здесь, в области паха, рваная рана и обнажила его, тянущегося к простате.

Ах, простата. В его возрасте юноши о ней даже не задумываются, но ближе к шестидесяти она дает о себе знать почти у каждого.

Простата расположена под мочевым пузырем и производит семенную жидкость — она обладает небольшим антимикробным свойством для защиты сперматозоидов, содержит соли и сахара для поддержания их жизнедеятельности на предстоящем пути. Они уже поднялись вверх по семявыводящим протокам, а теперь им придется потрудиться еще больше: оргастическое цунами семенной жидкости переносит их вниз по уретре, через пенис и во влагалище. Оказавшись там, сперматозоиды должны добраться до шейки матки, проникнуть в нее и наконец угодить в фаллопиевы трубы по пути к своей конечной цели — яйцеклетке. Можно сравнить их с лососем, идущим на нерест вверх по течению.

Движимые все дальше, сперматозоиды представляют собой крошечные ДНК-торпеды, хорошо приспособленные для того, чтобы плыть против течения женской слизи, соревнуясь за право первым добраться до яйцеклетки. В этом спорте не бывает второго места. В каждом миллилитре семенной жидкости обычно содержится порядка 200 миллионов сперматозоидов, а выделяется ее при каждой эякуляции от двух до восьми миллилитров. А это уже около миллиарда сперматозоидов, из которых, правда, очень немногим — пожалуй, меньше десятка — удается добраться до нужной фаллопиевой трубы.

Как по мне, процесс оплодотворения — это настоящая гонка без правил с мизерными шансами на победу.

Это теория Дарвина во всей своей красе — победа достается самому сильному, приспособленному и быстрому сперматозоиду. Маленькие, медленные, бесхвостые сперматозоиды, увязшие в маточной слизи, плывущие не в ту сторону или не по той фаллопиевой трубе… Все они обречены на поражение. У них нет ни малейшего шанса на то, чтобы первыми пересечь финишную черту, по мере приближения к которой страсти накаляются. Если на старте вероятность того, что вы станете собой, составляла всего одну миллиардную, то к моменту оплодотворения она достигла почти ста процентов. Процесс зарождения человека — настоящее чудо. И это еще до того, как начнется его развитие.

Женщина, может, и рождается со всеми готовыми яйцеклетками, но мужчина продолжает производить сперматозоиды с момента полового созревания и до самой смерти. Благодаря мейозу, важнейшему для эволюции событию, когда ДНК делится пополам и слегка перемешивается в рамках подготовки к созданию нового уникального человека, все сперматозоиды генетически слегка отличаются друг от друга.

Производство сперматозоидов занимает около трех месяцев, и для этого процесса необходимо, чтобы мужские половые гормоны были на должном уровне. У человека возраста Джея эта производственная линия, может, и работает на полную катушку, но у готовых сперматозоидов ограниченный срок годности. Они ждут в яичках своего вызова, и если из-за отсутствия сексуальной активности в течение двух недель его не происходит, начинают разрушаться. Что же делать с этим потенциальным переизбытком? Наш бережливый организм их перерабатывает, расщепляя на отдельные химические составляющие, чтобы использовать повторно. Возможно, для производства новых сперматозоидов. Или, может быть, клеток кожи. Или, например, ногтей.

Простата Джея была на зависть компактной, размером с мячик для гольфа, какой и должна быть. Она выглядела крепкой и здоровой, без каких-либо бугорков, образующихся по мере того, как человек рывками стареет (этот процесс никогда не бывает равномерным).

Простата находится прямо под мочевым пузырем, который я как раз вскрыл, чтобы проверить на предмет каких-либо нарушений. Он представляет собой бледно-розовый шар, состоящий из переплетенных полосок сильных мышц с перекрещенными волокнами. Мочевой пузырь твердый на ощупь, и щипцами его толстые стенки просто так не повредить, хоть и можно разрезать ножницами. Когда берешь его в руки, он напоминает другой активный мышечный орган — сердце. Оно на ощупь мягкое справа и чуть тверже слева, а мочевой пузырь выглядит куда более готовым к суровой жизни на улице, чем любая часть нежного сердца.

Моча выходит наружу по тому же пути, что и сперма: через уретру. Эта тонкая трубка тянется вниз от мочевого пузыря, проходит прямо через простату, а затем соединяется с пенисом. Нетрудно понять, почему первой жертвой любой проблемы с простатой становится именно мочевой пузырь — при каких-либо помехах ему приходится прилагать больше усилий для вывода мочи, из-за чего он со временем неизбежно растягивается.

Какую же помеху может создать простата? Примерно у каждого третьего мужчины в течение жизни эта железа увеличивается в размерах — в достаточной степени, чтобы сдавить проходящую через нее уретру и затруднить выход мочи. Такой вот непродуманный у нас в организме водопровод. У каждого восьмого мужчины, и я в их числе, диагностируют более злокачественное увеличение — рак простаты.

Этот юноша прожил недостаточно долго, чтобы столкнуться с такими проблемами. Даже после смерти, даже столь покалеченное, тело Джея так и дышало молодостью, намекая на долгую жизнь, которая его ожидала. Была ли его смерть ужасным несчастным случаем, или же произошло нечто куда более зловещее, как считала полиция? Знал ли он, что Амелия умерла? Может, он подозревал, что убил ее? Когда столь внезапная, трагическая смерть происходит в юном возрасте, сложно не прийти к выводу, что она стала развязкой сильнейшего кризиса личности.

Как же мне посчастливилось, будучи подростком, наткнуться на книгу о судебной медицине, которая направила меня в жизни.

Я понимал, что должен хорошо учиться в школе, чтобы достичь хотя бы первой ступени в этой карьере: поступления в мединститут. Я не хотел отвлекаться от своей цели и изо всех сил избегал рискованных ситуаций. Сделала ли меня осторожным смерть матери? Или же все дело было в удаче? А может, в амбициях? То, как сильно гордился отец тем, что первым в семье получил ученую степень, и, как следствие, верил в важность образования, определенно передалось и мне. А может, из-за огромной любви — или страха — к этому человеку, который воспитал меня практически в одиночку, — а любовь и страх запросто могут идти рука об руку, — мне хотелось вести себя хорошо, чтобы радовать его?

Я снова взглянул на Джея, и по моему телу пробежал ток, слабый, но настойчиво напоминающий о старой боли. Это чувство безысходности. Его заостренное, молодое лицо. Он напомнил мне одного человека. Саймона. Моего лучшего друга в школе.

Он тоже в подростковые годы был высоким и худющим и напоминал мне неуклюжего жеребенка, не знающего, что делать со своими длинными ножками. Учеба давалась ему легко и предстоящие выпускные экзамены не казались серьезным испытанием.

Его мать была врачом, а отец — инженером; в те времена было весьма необычно иметь двух работающих по профессии родителей. Его бабушка жила с ними — она помогала присматривать за Саймоном и его сестрой. Я часто бывал у них дома, и мне там нравилось, потому что он был полной противоположностью нашему: полки ломились от книг, а между ними были распиханы семейные фотографии. Казалось, никому не было никакого дела, если порядок не был идеальным. Зимой всегда работало отопление, и поэтому не было нужды постоянно греться у камина, дрожа от холода. Саймону разрешалось ставить пластинки в проигрывателе, когда заблагорассудится, и мы слушали музыку, развалившись на удобных диванах.

Каким же пустым казался мне наш дом, когда я возвращался от друга. Брат с сестрой, которые были намного старше меня, уехали, и мы остались жить здесь с отцом… и моей мачехой. Позже отец признался, что понятия не имел, зачем женился на Джойс, и, конечно, мы с братом и сестрой тоже задавались этим вопросом.

До появления Джойс мы как-то приспособились жить без матери, достигнув определенной гармонии. Поначалу, когда сестра вышла замуж и съехала, наш дом превратился в эдакую холостяцкую берлогу. Бо́льшую часть моей жизни мама болела, и я не могу делать вид, будто при ней жизнь в доме била ключом и была расцвечена яркими красками, однако брат с сестрой уверяли меня, что так и было. Насколько же помнил я, в доме всегда была какая-то пустота. Если ее что-то и заполняло, так это болезнь, от которой она могла умереть, хоть я этого и не понимал, а все остальные избегали разговоров на эту тему.

Когда она все-таки умерла, дома сразу стало гораздо свободнее. Моя мачеха никогда не была неприятной или злой, но только теперь я понимаю, что она не знала, как вести себя с детьми, особенно с потерявшими мать мальчиками. Думаю, взаимодействие со мной давалось ей так нелегко, что она предпочла стать мебелью — ее присутствия словно не ощущалось. Полагаю, я вел себя с ней весьма дружелюбно, словно она была какой-нибудь домработницей, жившей вместе с нами. Только вот водить друзей домой мне особо не хотелось.