Ричард Сеймур – Щебечущая машина (страница 10)

Но Щебечущая машина – это техно-политический режим, который по-своему впитывает любое возникающее желание бросить вызов этим тяжелым условиям. Однажды литературный критик Реймонд Уильямс писал о вполне конкретных технологиях, которые поощряли «мобильную приватизацию». В то время как электрификация и строительство железной дороги были делом общественным, автомобили и персональные стереосистемы символизировали одновременно мобильность и самодостаточность отдельного человека или целой семьи. Кремниевая долина пошла дальше, распространив приватизацию на самые общественные сферы, привлекая нас к участию на индивидуальной основе. Вместе с тем она заменила собой предыдущие формы самолечения. Подобно фармацевтическим гигантам, которые теряют прежнее положение, выпустив на рынок «волшебную» пилюлю, спасающую от депрессии, технари говорят: «Для этого есть приложение». Психоаналитик Коллет Солер писала о «беспрецедентном развитии методик, когда вместо того, чтобы помочь человеку, пребывающему в бедственном положении, его просто слушают». Щебечущая машина готова выслушать каждого по отдельности и делает это в гигантских масштабах. Вы можете спустить собак на политика, разоблачить знаменитость, накричать на начальника – возможности безграничны.

Вместо того, чтобы сводить зависимость только к употреблению химических веществ, необходимо посмотреть на то, какие проблемы может решить зависимость. Маркус Гилрой-Вэр сравнивает социальные медиа с холодильником, в котором каждый раз, как мы заглядываем в него, появляется что-то новенькое. Это может быть всего лишь томатная паста на дне пустой банки, просроченный йогурт или остатки вчерашнего ужина. И, возможно, мы не так уж и голодны. При этом мы прекрасно понимаем чувство голода, чего не скажешь о смутном ощущении неудовлетворенности, которое изначально привело нас к холодильнику. Мы можем отнестись к этому неясному желанию как к голоду и удовлетворить его с помощью еды. Но что именно мы съедим?

Почему зависимость стала такой выгодной экономической моделью для гигантов социальной индустрии – а в действительности не только для них, но и для многих других компаний? Как это связано с информационной политикой машины? И что можно сказать об отношении этой машины к своим пользователям? Частично ответ кроется в бихевиористском протесте против свободы воли, который прошел в середине XX века. Протесте с каким-то странным утопическим ракурсом.

Это парадоксально, поскольку центральной идеей либеральной рыночной системы, в которой мы живем, выступает как раз-таки свобода воли. Мы как бы имеем право решать, что лучше, в рамках установленных правил, конечно – правил, которые английский философ Томас Гоббс сравнил с «законами игры»[13]. Может, мы и не устанавливаем правила, но сами решаем, какую делать ставку и когда заканчивать игру. И на первый взгляд кажется, что именно это мы и делаем в соцсетях. Никто не заставляет нас там находиться, никто не говорит, что постить, лайкать или читать. Тем не менее наши взаимодействия с машиной обусловлены. Критики социальных медиа, среди них Джарон Ланье, считают, что поведенческие особенности пользователей во многом схожи со знаменитым ящиком Скиннера или камерой оперантного обусловливания, которую изобрел Б. Ф. Скиннер, пионер в области бихевиоризма. В этой камере поведение лабораторных крыс было обусловлено стимулами – светом, шумом и едой. Каждый из этих стимулов укреплял тот или иной условный рефлекс и способствовал определенному поведению. Объекты исследования, находящиеся в ящике Скиннера, учатся поступать так, а не иначе, через обусловливание. И если такая модель нашла применение в мобильных приложениях, играх и социальных сетях, то вполне объяснимо, почему в последние десятилетия бихевиоритские идеи стали так популярны среди бизнесменов и высокопоставленных политиков.

Б.Ф. Скиннер был не только бихевиористом, как его единомышленники, среди которых Павлов, Торндайк и Уотсон, но еще и пылким сторонником социальных реформ. Скиннер воспринимал отказ от мифа свободной воли и превращение общества в лабораторных крыс, поведение которых будет тщательно формироваться с помощью стимулов, как утопию. Это немного отличало его от политиков и ученых того времени, которые считали, что бихевиоризм поможет сохранить социальный порядок и победить Соединенным Штатам в холодной войне против России. Гарвардские бихевиористы были тесно связаны с вооруженными силами США, и во время Второй мировой войны Скиннер сам сотрудничал с военными. Одним из важнейших экспериментов его жизни стал проект «Пеликан», где он использовал свою теорию «оперантного обусловливания» для обучения голубей, которые должны были лететь на самолете и скидывать смертоносные бомбы таким образом, чтобы пилоты оставались вне опасности. На удивление программа оказалась успешной, но на практике так и не применялась. Тем не менее в годы холодной войны Скиннер скептически относился к распространенным антикоммунистическим убеждениям того времени и за критику испытаний ядерного оружия попал под подозрение властей. Его куда больше интересовало реформирование американского общества, нежели советского.

Чтобы реформировать американское общество, Скиннеру пришлось разрушитьего губительные, как он думал, мифы о «свободе» и «воле». Он считал эти идеи полным вздором: они не описывали обозреваемой реальности. То же самое касалось и других терминов, определяющих психические состояния. В своей книге «Наука и человеческое поведение» Скиннер настаивает, что эмоции – это «вымышленные причины»[14] и ненаучный способ описания поведения. Все эти состояния можно назвать поведением, вызванным хорошими или плохими стимулами: «положительным» или «отрицательным» подкреплением условного рефлекса. Например, испытуемый объект чувствовал досаду, если не получал привычное подкрепление. Одиночество – всего лишь особая форма досады. Не то чтобы Скиннер не верил в существование психических состояний. Он, как и большинство бихевиористов, относился к ним с сомнением. Когда можно напрямую наблюдать за поведением, задумываться о психических состояниях нет необходимости.

Утопичностью такого подхода была вера в то, что человеческое поведение можно контролировать с тем, чтобы не допустить ненужного вреда. Впервые эта идеология была изложена в ставшем популярном научно-фантастическом романе Скиннера «Уолден Два». Само название – это прямая отсылка к философии свободы Генри Дэвида Торо, и Скиннер даже проявлял какой-то интерес к анархизму XIX века. Но утопическое общество, описанное в книге, скорее, ближе к Бенсалему из «Новой Атлантиды» Фрэнсиса Бэкона, коммуне Нового мира, которой управляет группа ученых, стремящихся к знаниям. Однако власть в «Уолдене Два» принадлежит не самим ученым, а поведенческой технологии: своего рода алгоритму, который, взаимодействуя с окружающей средой, производит добропорядочных граждан. Этот алгоритм мог постоянно совершенствоваться с учетом последних научных исследований, он был свободен от моральных учений и буллинга, свойственного доктринам «свободной воли». Поскольку выбор определялся подкреплениями условных рефлексов, то плохое поведение говорило о сбое в системе. Была полностью упразднена система наказаний, были сняты ограничения на плотскую любовь, а чтобы у людей оставалось больше свободного времени на творчество, рабочую нагрузку существенно снизили.

Скиннер неоднократно пытался разработать такую технологию, которая бы воплотила его идеи в жизнь. К примеру, в послевоенные годы он создал и начал продавать обучающую машину, которая помогала вести уроки школьным учителям. Машина умела составлять небольшие вопросы и предложения с пропущенные словами, которые необходимо было вставить. Ученики отмечали ответ на бумажной ленте, которую впоследствии считывала и оценивала машина. Это была совершенная бихевиористская технология – она воспринимала пользователей в качестве обучаемых машин. Чтобы сохранять внимание учащихся, она варьировала скорость и модель стимулов, так же, как и алгоритмы Facebook привлекают пользователей и, меняя контент в новостной ленте, эффективно «обучают» их тому, как вести себя в сети. По мнению Скиннера, машина исключила бы самоуправство и несостоятельность учителей-людей. Кроме того, она изменила бы поведение учащихся, научив их тому, как действовать правильно.

Первой очевидной проблемой была неспособность быстро проанализировать весь тот материал, которому необходимо учить детей. Тестированию легко поддаются исторические даты, математические уравнения и мировые столицы. Однако более сложные темы, типа критического анализа, выходят за пределы понимания машины. Когда правильный ответ отсутствует, учащимся приходится учиться тому, как действовать неправильно. Им приходится сдаваться и разочаровываться в своей ошибочной вере в то, что они знают все. Другая проблема в том, что люди не машины, которые можно обучить. Что сможет сделать обучающая машина с теми из нас, кто не хочет учиться? Как учить тех, у кого вопреки реальности на уме лишь призрачные фантазии и безрассудные поступки, кто склонен к саморазрушению наперекор всем предупреждениям? Бихевиоризм беспечно упускает из виду эту повседневную реальность или воспринимает ее как неудобство, к которому приходится приспосабливаться. Тем не менее, прежде всего именно эта иррациональность, эта людская странность и вызывает в нас желание учиться чему-то новому.