Ричард Рубин – Я вам что, Пушкин? Том 1 (страница 31)
— Да, — согласилась она, — ты все верно понял. Иногда… иногда эти увлечения даже п-постыдны, но ты настолько привык, что в трудный час ничего другого в голову не идет. У тебя есть такие?
Ого. Это что-то новенькое. Не помню, чтоб главному персу приходилось о себе откровенничать. Наверное, потому что и откровенничать особенно не о чем.
— Не знаю даже, — развел я руками, — разве что игры могу назвать. Я часто в них зависаю, особенно на выходных, здорово помогает отвлечься.
— Значит, нет, — грустно улыбнулась Юри и поправила волосы, — что ж, теперь перейдем к твоей работе.
Текста там оказалось не в пример меньше. Но она все равно изучала ее тщательно и скрупулезно. Наверное, так какие-нибудь археологи впервые рассматривали иероглифы древних египтян. Некоторые строчки Юри даже еле слышно проговаривала. Осознанно или нет — понятия не имею. Я сидел и надеялся только, что мое умиление не так заметно.
— И-исключительная работа, Г-гару, — наконец повернулась Юри ко мне, — к-как ты так быстро научился? И обращение выстроил толково, и антитезы нетривиальные подобрал, и образы… образы очень яркие. Это превосходная поэзия. Молодец.
Ну, молодец, конечно, не я, а Роджер Уотерс с Дэвидом Гилмором, но Юри об этом знать совсем необязательно.
— Очень рад это слышать, — смутился я, — просто вспомнил, что ты вчера сказала… искать свою манеру и все такое. Я посидел сегодня утром перед школой, подумал хорошенько и вот что из этого вышло…
Юри выпрямилась и посмотрела на меня с упреком.
— Гару, тебе нужно б-больше заботиться о себе. Спать урывками н-нельзя, даже если цена этому — такие прекрасные стихи. Они не стоят твоего з-з-здоровья.
Как же мне захотелось ее обнять. Наверное, если бы в аудитории больше никого не было, я бы так и сделал. Ну не может живой человек быть… таким.
В жопу мистера Хайда. Даже с этим жить можно. В конце концов, как-то, выражаясь языком зумеров, я ж ловил краш на личность Милины из Мортал Комбата.
— В любом случае, я о-очень рада, что смогла тебя… в-в-вдохновить, — закончила Юри и вернула мне листок. Я тоже протянул ей блокнот.
— Еще как… И, Юри… хотел тебе сказать…
— Д-да?
Надо как-то осторожно это сделать, чтоб не показаться криповым. Перепугать Юри проще, чем школьника на Майнкрафт подсадить.
— Если у тебя вдруг неожиданно придет… ну, тот трудный час, ты не обязана справляться с ним в одиночку. В случае чего я всегда тебя выслушаю. Не уверен, что подберу нужные слова, но уж ухо свободное найдется. В конце концов, учитывая, что сегодня вы не дали мне умереть, подавившись собственным языком, это будет правильно. Я тебе это как друг говорю и как товарищ по клубу. Енотам полезно поголодать — судя по видосам в интернете, они часто уж очень жирными вырастают.
Юри ненадолго замерла в недоумении, будто бы осмысливала мои слова, но потом ее лицо осветилось застенчивой улыбкой. Совсем не такой, как тот жадный оскал из сна.
— Б-благодарю тебя, — сказала она едва слышно и заторопилась, выбираясь из-за парты. Я выдохнул и размял пальцы. Стоп, мне показалось, или Юри прихватила мою ручку?
Проверять было некогда — рядом уже плюхнулась Нацуки.
— Спасибо, что живой, — начала она, скрещивая руки на груди.
— Эй, — возразил я, — я на самом деле крепкий. Только день сегодня такой…
— Ты? — усмехнулась Нацуки, — да цитрусовый раф, который тут недалеко в одной забегаловке подают, и тот крепче будет. Ты просто хитрый. Изображаешь всякое, чтоб девочки вокруг тебя метались, а сам лежишь себе в центре внимания и кайфуешь. Но я тебя сразу просекла. Насквозь увидела.
— Да ты и сама перепугалась, — заявил я, — по лицу видно было.
— Вот и нет! — сжала она кулачки.
Нет, я ошибался насчет Саёри. Она из этой четверки не самая уморительная. С Нацуки можно просто лулзы непрерывно ловить. Коротышка генерирует их даже, так сказать, в отсутствие внешних стимулов.
— Давай не будем лгать ни себе, ни друг другу, — напустил я в голос побольше вкрадчивости, — ты была в ужасе.
— Не была! — рявкнула Нацуки, — Давай сюда свой стих побыстрее, и закончим с этим!
Спорить я не стал. Взамен получил еще один нежно-розовый лист бумаги с кавайной кошачьей мордой в правом верхнем углу. Вот и как после такого Нацуки может отрицать, что она, черт возьми, миленькая? На листе размашистыми, прыгучими буквами было выведено «ЭМИ ЛЮБИТ ПАУКОВ»
Поскольку я неплохо его знал, то вчитываться не пришлось. Гораздо любопытнее было понаблюдать за реакцией на мое стихотворение.
Точнее, за тем, как она менялась. По мере того, как взгляд спускался по строчкам, Нацуки смягчалась, и скоро ее лицо стало неожиданно… задумчивым. Не то чтобы я думал, что эта птичка держится в воздухе только на силе гнева, но видеть ее такой было непривычно.
— Вышло… неплохо! — наконец заявила она, — гораздо лучше, чем то, что ты приносил вчера. Конечно, прям большого природного таланта я не вижу, уж прости, но движешься в правильном направлении. Не заумно, не уныло и достаточно красиво. Я бы сказала, что из десяти потянет на четыре… с половиной.
— Че-т маловато как-то, — заметил я.
Нацуки всплеснула руками.
— Ты чего? Это очень щедрая оценка! Никто в клубе не пишет на десятку, даже я! Даже Моника со своим вчерашним стихом только на семерку натянула. Но ты ей не говори, она перфекционистка, расстроится, если узнает.
Последнюю фразу коротышка произнесла заговорщицким полушепотом, наклонившись ко мне. Я искоса поглядел на главу нашего клуба. Сейчас она обменивалась произведениями с Юри и читала опус про енота. Или, по крайней мере, делала вид. Наверное, после того, как просмотришь эти стишки десять тысяч раз, то уже каждую закорючку на бумаге знаешь. Незавидная ситуация.
— Я тоже пауков не люблю, — вырвалось у меня, — не боюсь, конечно. Просто в детстве как-то по телевизору попался один фильм ужасов про пауков-мутантов. И там была сцена, как один такой вылезает из башки у космонавта. Я жутко застремался, так, что все ногти себе обгрыз к финальным титрам. А потом мама сказала, что у тех, кто грызет ногти, в животе тоже такие пауки заведутся. И ночью, когда я буду спать, они полезут наружу. Ногти я, конечно, больше не грыз. Но пауков с тех пор недолюбливаю.
— Не понимаю, — фыркнула Нацуки, — ты всю жизнь такой странный, что ли? Как вообще можно ужасы смотреть? Юри тоже жить без них не может…
— Суть не в этом, — продолжал я, игнорируя ее вопросы — мне вот пауки не очень, и они правда волосатые и неприятные. Поэтому я бы никогда не смог жить в Австралии. Представь, приходишь ты утром почистить зубы, открываешь шкафчик с зубной пастой, а на тебя оттуда птицеед прыгает. Прямо в морду. И ничего не поделаешь, он там поселился уже. Причем, может, даже раньше тебя.
— Кошмар какой, — Нацуки закусила губу, — и как там люди выжили вообще?
— Да норм, — пожал я плечами, — они привыкли, не обращают внимания. То есть, там каждый знает, что надо одежду вытряхивать, садовую мебель просматривать время от времени… словом, быть начеку. Я вот к чему веду. Есть люди, абсолютно замечательные во всех отношениях. Добрые, умные, внимательные, понимающие. Может, они круто готовят, поют или пишут рассказы. И вдруг ты об одном таком человеке, твоей подруге, или, может быть, сестре узнаешь, что она разводит пауков. В большом террариуме. Может, даже мышей им покупает в зоомагазине. И что с того? Если она не использует этих пауков во зло, например, яд у них сцеживает, чтоб кого-нибудь травануть, разве это вредит? Пусть гладит этих тварей по спинкам сколько влезет, от этого доброта, внимание и хороший голос никуда не деваются.
Нацуки молчала. На самом деле я не был уверен, что прям досконально въехал в смысл произведения, но почему бы не помахать бритвой Оккама и не взять то, что лежит на поверхности?
— Мой тебе совет, — сказал я, возвращая розовую бумажку, — затуси с Эми. Тебя никто не заставляет заводить тарантула. Но ей будет приятно. И рассказывать никому ничего тоже не стоит. Вспомни, как ты обозлилась, когда Моника позавчера всем хотела твои стихи показать.
— Ой, не занудствуй, Гару, сразу на старика становишься похож, — отмахнулась Нацуки, — все, я пошла!
Удаляясь, она ворчала что-то в духе «понаберут душнил, а потом в клубе и поговорить, кроме Саёри, не с кем». К несчастью, беседу с Саёри пришлось отложить. Сейчас та направлялась ко мне.
— Садись, — похлопал я по сиденью.
Подруга так и поступила, но извлекать свое стихотворение не торопилась. Вместо этого она уставилась на меня. Пристально смотрела, как будто на диковинку в музее. Или заформалиненного уродца в Кунсткамере, хех.
— Как ты себя чувствуешь? — наконец спросила подруга.
Я пожал плечами.
— Пойдет. Вообще не знаю, что это было, если честно. Наверное, пора поменьше кофе пить, а то мотор барахлить начинает.
Она крепко сжала мое запястье, почти стиснула.
— Гару, ты только береги себя, ладно? C таким не шутят, — губы слегка задрожали, — когда ты упал… я… я подумала, что ты…
«ГАРОЧКА ТЫ ЩАС УМРЕШЬ» — прозвучала в моей голове слишком хорошо знакомая реплика. И душа отлетает в Гагры. С самим Якиным.
Я еле сдержался, чтоб не рассмеяться. И правильно сделал, потому что момент был бы безвозвратно испорчен. Не хотелось обижать Сайку.