Ричард Пайпс – Русская революция. Книга 1. Агония старого режима. 1905—1917 (страница 72)
27 июля 1914 года правительство приостановило на время войны (как оказалось впоследствии, — навсегда) действие принципа обратимости бумажных дензнаков в золото, а также принципа золотого обеспечения при выпуске банкнот. Казначейство получило право выпускать денежные знаки по мере необходимости, независимо от наличия золота в запасниках. Немедленным следствием этого мероприятия было исчезновение из обращения металлических денег. В начале войны казначейство выпустило в виде банкнот 1,5 млрд. рублей, увеличив тем самым вдвое денежную массу. И такая процедура на протяжении войны повторялась несколько раз. К январю 1917 года количество имевшихся в обращении денег, согласно одним источникам, учетверилось, а по другим свидетельствам, — увеличилось в пять, а то и в шесть раз[112]. Соответственно уменьшалась и доля золотого обеспечения с 98 % (июль 1914 года) до 51,4 % (январь 1915), 28,7 % (январь 1916) и 16,2 % (январь 1917){619}. Такое снижение повлияло и на обменный курс российской валюты за границей: в Стокгольме в период с июля 1914 года по январь 1916 года цена рубля упала на 44 %, и этот уровень продержался до лета 1917 года[113].
Таким образом за два с половиной года объем бумажных денег, находящихся в обращении, претерпел в России чуть ли не шестисотпроцентное увеличение, и этот показатель нужно сопоставить со стопроцентным увеличением денежной массы во Франции, двухсотпроцентным в Германии и вовсе нулевым в Великобритании за весь четырехлетний период военных действий{620}. Россия выпустила бумажных денег больше всех других воюющих стран и вследствие этого испытала наибольшую инфляцию.
Теоретически продажа облигаций внутреннего займа должна была покрывать чуть больше четверти военного дефицита России. Эта сумма, исчислявшаяся в октябре 1916 года 8 млрд. рублей{621}, была в некотором смысле фиктивной, ибо ни население, ни банки не проявляли большой охоты к приобретению облигаций русских военных займов. Правительство всячески увещевало банки, но все равно облигации реализовывались плохо. По оценке германских экспертов, облигации на сумму в 3 млрд., выпущенные в октябре 1916 года, принесли лишь 150 млн. рублей выручки{622}. Следовательно, дефицит был даже больше, чем указывала официальная статистика.
Подавляющая доля иностранных займов, полученных в ходе войны на общую сумму от 6 до 8 млрд., была предоставлена Англией, помогавшей финансировать закупки военного снаряжения как у себя, так и в Соединенных Штатах Америки и Японии.
Немедленного действия инфляция в России не возымела благодаря тому, что приостановка экспорта с начала войны сохраняла на первых порах товары для внутреннего рынка в объеме, отвечающем и даже превосходящем спрос. Инфляция дала себя знать на следующий год и стала еще более нарастать, когда владельцы товаров, в особенности продовольственных, начали изымать их с рынка в ожидании повышения цен.
Приводимая нами далее таблица наглядно демонстрирует зависимость роста цен от выпуска бумажных денег в России в период войны[114]:
Инфляция не только не вредила, но, скорее, даже шла на пользу сельскому населению России, ибо в руках крестьянина был самый ценный товар — продовольствие. Описания сельской жизни в 1915–1916 годах дружно свидетельствуют о необыкновенном благоденствии деревни. Под военные знамена ушли миллионы мужчин, благодаря чему снялась напряженность земельного вопроса и в то же время возросла ценность сельскохозяйственного труда. Призванные в армию крестьяне состояли теперь на государственном обеспечении. Правда, мобилизация вызвала нехватку сезонных рабочих, и использование с этой целью военнопленных и беженцев из прифронтовых районов могло лишь частично покрыть образовавшийся дефицит. Но крестьянам удавалось справляться с возникающими затруднениями, отчасти за счет сокращения площади обрабатываемой земли. Мужики просто купались в деньгах, текших к ним из самых разных источников: от повышения цен на продукты сельского хозяйства, от правительственных компенсаций за реквизированный скот и лошадей, от пенсий, установленных солдатским семьям. Закрытие питейных заведений тоже способствовало сбережению денег. Крестьяне копили эти «бешеные деньги», как их стали называть, либо помещая в государственные сберегательные кассы, либо просто в кубышке. Но и при все том еще хватало денег на барские утехи, вроде «какавы», «шоколата» и даже граммофонов, к которым пристрастились крестьянские нувориши. Наиболее рачительные крестьяне использовали излишки денег на приобретение земли и скота: согласно статистике за 1916 год, крестьяне владели 89,2 % обрабатываемой (пахотной) земли в европейской части России{623}.
Современники были поражены благоденствием деревни на второй год войны: война, как говорили, покончила с «китайской недвижностью деревни» {624}. А департамент полиции — свидетельство которого, по видимости, наиболее авторитетно, — все более обеспокоенный положением в городах, наоборот, о деревне осенью 1916 года сообщал, что там наблюдается «довольство населения» и «спокойное или, скорее, безразличное отношение почти ко всему тому, что так тревожит городское население»{625}. И отдельные случаи насилия, время от времени наблюдавшиеся в деревне, были направлены не против правительства и помещиков, а против владельцев «отрубов» и «хуторов», то есть против своих же собратьев-крестьян, которые, воспользовавшись законодательством Столыпина, вышли из общины{626}.
Вся тяжесть инфляции и нехватки продуктов ложилась исключительно на плечи городского населения, значительно разросшегося за счет наплыва промышленных рабочих, беженцев и расквартирования войск. В период с 1914-го по 1916 год население в городах возросло с 22 до 28 млн.{627}. Дополнительные шесть миллионов увеличили тот слой городских жителей, который составляли крестьяне, поселившиеся в городах еще до войны. Как и их предшественников, их трудно было назвать горожанами в строгом смысле слова, скорее, это были все те же мужики, которым довелось жить в городе: мужики в шинелях, ожидающие отправки на фронт, мужики, занявшие места призванных в армию рабочих на заводах и фабриках, мужики, приехавшие в города торговать. Их корни оставались по-прежнему в деревне, куда они готовы были вернуться в любой момент, как это и случилось в действительности после большевистского переворота.
Тяготы инфляции, которые горожане впервые ощутили на себе осенью 1915 года, с течением времени все возрастали и к осени следующего года достигли высшей точки. Инфляция ударила по всем слоям городского населения: и по промышленным рабочим, и по конторским служащим, и в какие-то моменты даже по низшему чиновничеству и полицейским. Хотя подобную ситуацию трудно описать с математической точностью, все говорит о том, что в течение 1916 года рост цен значительно опередил рост заработной платы. Сами рабочие полагали, что если их жалованье удвоилось, то цены в это же время учетверились. В октябре 1916 года департамент полиции установил, что за предшествующие два года заработная плата увеличилась в среднем на 100 %, тогда как цены на самые насущные товары возросли на 300 %{628}. Инфляция для горожан означала то, что многим из них стали недоступны даже те товары, которые имелись в продаже. А самих товаров становилось все меньше, главным образом из-за транспортных неурядиц. Ведь богатейшие российские житницы и запасы топлива (нефти и угля) располагались на юге, юго-востоке и востоке страны, на значительном расстоянии от промышленных регионов севера. В предвоенные годы экономически более целесообразно было доставлять уголь в Петербург из Англии, нежели из Донецка. Когда в начале войны морской путь через Балтику для союзнического флота оказался закрыт, русская столица мгновенно ощутила топливный кризис. Снабжение продовольствием осложнялось двумя дополнительными обстоятельствами: нежеланием крестьян вывозить на рынок свой товар и нехваткой рабочих рук для возделывания частновладельческих угодий, в мирное время вносивших ощутимый вклад в поставку зерна на рынок. В 1916 году, когда хлебородные регионы утопали в зерне, на севере испытывали голод: здесь уже в феврале 1916 года было привычным наблюдать «длинные очереди бедноты, часами простаивающие на холоде перед хлебными лавками»{629}.
А.Н.Хвостов, вскоре назначенный на пост министра внутренних дел, уже в октябре 1915 года предупреждал о надвигающемся топливном и продовольственном кризисе в центральных и северных регионах России. Петроград, по его мнению, был особенно уязвим: вместо 450 железнодорожных вагонов, необходимых ежедневно для удовлетворения потребностей города, в указанный месяц выделялось в среднем по 116{630}. В течение 1916 года положение на транспорте все более ухудшалось, так как подвижной состав из-за постоянных перегрузок и небрежного обращения выходил из строя. Поставленная из Соединенных Штатов железнодорожная техника лежала мертвым грузом в Архангельске и Владивостоке, и переправить ее в глубь страны не представлялось возможным.
Люди глухо роптали, но подняться на открытый бунт были еще не готовы, с присущим им смирением перенося тяготы и лишения. На возмутителей спокойствия отрезвляюще действовала угроза быть отправленными на фронт.