Ричард Пауэрс – Верхний ярус (страница 106)

Он выползает из нейлонового кокона и смотрит по сторонам. Первый слабый намек на рассвет очерчивает деревья. Они здесь не такие высокие, кроны поскромнее — все продумано на случай сильных снегопадов. И все-таки происходит то же самое, что всегда. Покачивание стволов, шелест шишек, то, как ветви касаются друг друга кончиками, терпкий, цитрусовый аромат хвои — все это возвращает ему кристально чистую ясность, которая еженощно ускользает.

— Рано утром![89]

Его безумное пение вливается в рассветный хор.

— Иду работать!

Ближайшие птицы умолкают и прислушиваются.

— Вкалываю как черт, за бабло!

Костерка достаточно, чтобы вскипятить воду, набранную из щедрого ручья. Щепотка кристаллов кофе, горсть овса в деревянной чашке — и он готов.

МИМИ В САН-ФРАНЦИСКО, в парке при Миссии Долорес, на много миль южнее. Сидит на траве под сосной в окружении любителей пикников и читает новости на экране смартфона. Они похожи на нескончаемый ночной кошмар. Известный социолог, муж и отец — человек, которому Мими когда-то доверила собственную жизнь, — отправляется в тюрьму на два пожизненных срока за то, что она помогла совершить. Осужден за внутренний терроризм. Почти не пытался защищаться. Признан виновным в пожарах, к которым, как ей кажется, не имеет никакого отношения. «Эко-радикал приговорен к 140 годам». А другой человек, которого она любила за искреннее, пусть и нелепое простодушие, выдал его властям.

Скрестив ноги, прислонившись к коре, она вводит ключевые слова в поисковик смартфона. «Адам Эппич. Закон об ужесточении наказания за терроризм». Ей теперь наплевать на след из хлебных крошек. Если ее арестуют, многое станет проще. Ссылки льются, как горная река, Мими не успевает листать все эти аналитические выкладки экспертов и гневные умозаключения любителей.

Она должна быть в тюрьме. Ее должны судить и приговорить к пожизненному заключению. К двум пожизненным. Чувство вины подступает к горлу, и она пробует его на вкус. Больные ноги хотят встать и отвести ее в ближайший полицейский участок. Но она даже не знает, где тот находится. Вот до чего законопослушной она была на протяжении двух десятилетий. Люди, загорающие поблизости, оборачиваются и смотрят на Мими. Она что-то сказала вслух. Кажется, единственное слово: «Помогите».

ДРУГИЕ ГЛАЗА, НЕЗРИМЫЕ, читают вместе с Мими. За время, которое у нее уходит на десять абзацев, эти бестелесные очи успевают просканировать десять миллионов. Она запоминает не более полдесятка деталей, которые исчезают с переходом на новую страницу, но невидимые ученики сохраняют каждое слово и подключают его к одной из разветвленных сетей смысла, становящихся мощнее с каждым добавлением. Чем больше Мими читает, тем быстрее факты ускользают от нее. Чем больше читают ученики, тем больше закономерностей они находят.

ДУГЛАС СИДИТ ЗА ПАРТОЙ В КОМНАТЕ, которую его тюремщики называют камерой. Это самое приятное жилье, которое он имел в течение двух десятилетий. Он слушает аудиокурс «Введение в дендрологию». Он может получить академические кредиты в колледже. Может быть, и степень. Может быть, она будет им гордиться — та женщина, которую он ни за что на свете не увидит вновь.

Профессор, чей голос он слушает, великолепна. Она словно бабушка, мать и духовный наставник, которого у Дугласа никогда не было. Как славно, что нынче люди с дефектами речи могут заниматься таким делом. Начитывать аудиолекции! Эта женщина слышит совсем иные голоса. Он конспектирует. Вверху страницы пишет: «День Жизни». Просто с ума сойти, что она рассказывает. Он даже не догадывался. Кардиограмма жизни представляла собой ровную линию на протяжении миллиарда лет или дольше. Невероятно. Вся эта эскапада могла не случиться. Древо жизни навсегда осталось бы кустиком. А день жизни был бы весьма тихим днем.

Дуглас слушает, как она ведет отсчет времени. А когда на последней секунде появляются уроды, которые превращают всю планету в ферму, он выдергивает наушники из ушей, вскакивает и орет. Вероятно, слишком долго и громко. Дежурный охранник смотрит на него.

— Это еще что такое?

— Ничего, дружище. Все в порядке. Просто… захотелось чуток покричать, и все.

ФОТОГРАФИЯ УЖАСНЕЙ ВСЕГО. Мими не узнала бы этого человека, встретив его на улице. «Клен». Как они вообще могли его так назвать? Теперь он «Сосна Остистая», и даже не само дерево — сломанная ветка с полосочкой еще живой коры, которую пять тысяч лет носит по волнам, а она все никак не умрет.

Мими озирается. Вокруг нее люди блаженствуют, сбившись в небольшие группы. Кто-то сидит на одеяле. Кто-то лежит прямо на траве. Обувь, рубашки, сумки, велосипеды и еда разбросаны повсюду. Время обеда; погода благоприятствует. Никакие приговоры их не волнуют, и каждый считает себя хозяином собственного будущего.

Она исполняла роль Джудит Хэнсон столько лет, что сейчас, вспоминая преступления, совершенные под именем Мими Ма, и думая о соответствующих наказаниях, испытывает шок. Чтобы добраться до этого парка, она сперва шла пешком, потом ехала на автобусе и на поезде — маршрут до нелепости извилистый. Но ее найдут, где бы она ни была, какой бы след ни оставила. Она рецидивистка. Соучастница непреднамеренного убийства. Внутренняя террористка. Семьдесят плюс семьдесят лет.

Сигналы роятся в телефоне Мими. Отложенные обновления и уведомления заставляют его все время тренькать. Оповещения, которые надо смахнуть. Вирусные мемы и кликабельные войны комментариев, миллионы непрочитанных сообщений, требующих ранжирования. Все вокруг нее в парке заняты тем же — касаются экрана, пролистывают очередную страницу, — у каждого на ладони собственная вселенная. Все сходятся во мнении, что события, происходящие в Стране Лайков, не терпят отлагательств; ученики, заглядывая людям через плечо и подмечая каждый клик, начинают понимать, что происходит: человечество единодушно переселяется в искусственный рай.

Сидящий на траве рядом с Мими мальчик в одежде, похожей на хитиновую, говорит, обращаясь к собственной руке:

— Где здесь ближайшее место, чтобы купить солнцезащитный крем?

— Вот что мне удалось найти, — отвечает приятный женский голос.

Мими подносит смартфон поближе к лицу. Она переключается с новостей на фотографии, с анализа на видео. Где-то в этом крошечном черном монолите частичка ее отца. Кусочки его мозга и души. Она шепчет в микрофон:

— Где ближайший полицейский участок?

Появляется карта, показывающая самый быстрый маршрут и примерное время ходьбы. Пять минут три секунды. Мальчик в наряде, который делает его похожим на скелет жука, говорит своему гаджету: «Сыграй мне какой-нибудь ковбойский панк», и отключается от мира с помощью беспроводных наушников.

АДАМ ЛЕЖИТ НА КОЙКЕ в центре пересылки заключенных и ждет, пока переполненная федеральная система подыщет место для его содержания. Апелляции не будет. Он смотрит фильм на фосфенах своих закрытых век: бородатый мужчина выступает перед судом. Он не раскаялся и не пытается торговаться. Жена, сидящая в двух рядах позади него, разрывается на части. «Скоро узнаем, правы мы были или нет».

Он удивляется, как нашел в себе силы использовать слово «мы». Но рад, что сделал это. В те времена все было «мы». Капитуляция перед совместным существованием. «Мы, все пятеро». Никаких отдельных деревьев в лесу. Чего они надеялись добиться? Дикой природы больше нет. Лес сдался перед лесоводством при поддержке химикатов. Четыре миллиарда лет эволюции, и вот вам финал. Политически, практически, эмоционально, интеллектуально: люди — это все, что имеет значение, и точка. Нельзя утолить человеческий голод. Даже частично. Простое сохранение статус-кво стоит больше, чем их вид может себе позволить.

Предстоящая бойня прощала пятерым все грехи, ибо любой разожженный ими пожар — ничто по сравнению с этим катаклизмом. Он все равно случится, Адам в этом не сомневается, и задолго до того, как истекут его семьдесят плюс семьдесят лет. Но недостаточно быстро, чтобы его реабилитировали.

ОКНО В КАМЕРЕ ДУГГИ расположено слишком высоко, чтобы можно было что-то увидеть. Он стоит под ним и притворяется. После аудиокурса ему безумно хочется увидеть дерево. Любое анемичное, чахлое создание — единственный элемент свободной жизни, о котором он тоскует, не считая Мими. Несмотря на все дерьмо, в которое его втянули деревья. Но странное дело, он не может вспомнить, как они выглядят. Например, какова в профиль пихта благородная. Как соединяются части граба американского, как расположены его ветви. Даже ель Энгельмана и тсуга вызывают сомнения, а ведь он их столько раз видел на протяжении стольких лет. Вяз, нисса, конский каштан: все забыл. Если бы сейчас он попытался нарисовать какое-нибудь дерево, получилось бы что-то вроде наброска, выполненного пятилетним ребенком. Сладкая вата на палочке.

Недостаточно внимательно смотрел. Недостаточно сильно любил. Хватило с лихвой, чтобы угодить в тюрьму, но чересчур мало, чтобы пережить сегодняшний день. Теперь он проводит час за часом впустую, и его единственное обязательство — не слететь с катушек. Он закрывает глаза и отчаянно пытается успокоиться. Пробует вызвать в памяти детали, пропущенные на аудиозаписи. Прямые, бронзовые копья буковых почек. Почки красного дуба, сгрудившиеся на концах ветвей, придавая им сходство с булавой. Полый конец платанового черешка, защищающий молодняк, которому суждено распуститься в следующем году. Вкус черного ореха и его листовые рубцы[90], напоминающие мордочку обезьяны.