Ричард Нелл – Короли рая (страница 82)

Он бросил в свой костер и это чувство, и покой пришел сразу же, когда оно сгорело, как хворост, и улетучилось пеплом.

Утром он услышал, как монах возится с дверью, поэтому поднялся и стал ждать.

– Ох. – Ло остановился, просунув в дверь только свою лысую пятнистую голову.

– Мастер. – Кейл почтительно поклонился.

Старик прочистил горло.

– «Учитель» сойдет – а теперь следуй за мной.

Кейл подчинился, сумев сдержать улыбку, и они вдвоем прошли в маленькую, застеленную циновками комнату на верхнем уровне. Балкон в форме полумесяца выходил на озеро, а каждый клочок пространства на стенах от пола до потолка покрывали начертанные темными выцветшими чернилами символы, которые Кейлу не удалось прочесть. В центре комнаты сидел, скрестив ноги, монах средних лет. Он поклонился, когда они приблизились, на что Кейл ответил тем же, и даже мастер Ло кивнул.

– Это Тамо. Он покажет тебе сорок девять чингов – упражнений для костей, мышц и тканей. Когда ты выполнишь их к его удовлетворению, мы поговорим снова.

Кейл знал, что ему следует просто держать рот на замке, но испытал замешательство.

– Я думал, сегодняшние испытания будут ментальными, Учитель.

Мастер Ло закатил глаза.

– Как только ты попробуешь точно запомнить все сорок девять «чингов», тогда сможешь решить, что это за испытание.

Верно. Глупец.

– И мне нельзя есть, пока я не сделаю это, я знаю. – Кейл поклонился. – Спасибо, Учитель. – Он удержался от вздоха, и Ло ушел, не сказав ни слова.

Тамо мгновенно встал и широко расставил конечности в какой-то танцевальной позе. Мужик выглядел как будто знакомо, но времени на раздумья не было: Кейл сосредоточил все внимание на том, чтобы повторять его шаги. Двигался тот мучительно медленно, почти осторожно, как будто избегал битого стекла. Его руки взмахивали или вытягивались, в то время как ноги сгибались, и Кейл тогда лишь замечал, что одно упражнение кончилось, а другое началось, когда Тамо стоял неподвижно. В такие моменты он полностью замирал и ждал, а Кейл пытался повторить предыдущее движение. После Тамо начинал снова. И снова. И когда Кейл наконец выполнял его правильно – или, возможно, Тамо сдавался – они молча переходили к следующему.

Казалось, это длилось вечно. Каждый «чинг» был не отдельной позой или шагом, а серией, которые как будто становились все более сложными. Одни напоминали танец, другие – растяжку или гимнастику, и при любом раскладе Тамо двигался грациозно, как птица в полете. Казалось, он мог держать ноги согнутыми в коленях бесконечно долго: ни дрожи в мышцах, ни пота на лбу.

Напротив, из-за голода и этих неловких движений тело Кейла ощущало себя так, будто миновал целый день. Юноша давно потерял счет паузам, но решил, что вряд ли справился более чем наполовину.

Кейл отчаянно старался медитировать на ходу. Старался заглушить изнурение и перестал пытаться вспомнить предыдущие движения, сосредоточившись только на выполнении текущего. Ум говорил ему: «Еще одно, еще одно», как будто он греб веслом по волнам или плескал руками в море. Раз или два он позволил себе неблагодарные мысли о старом Ло, но всегда возвращался умом обратно к чингам.

С его лица стекал пот, а одеяние прилипло к телу, как вторая кожа. Каждое движение теперь сопровождалось неукротимой дрожью, и мысль о том, чтобы присесть, стала греховной, роскошной мечтой. Когда он подумал, что рухнет без сил, а в уме не осталось обманов про «еще одно» – за секунды до того, как он собрался постыдно объяснить, что ему нужен отдых, – Тамо встал и поклонился.

Затем он жестом велел Кейлу отойти к стене, снова принял первую позицию и бросился вперед. Кейл распознал два последующих движения. Однако теперь монах-танцор не остановился. Он метался по комнате, как змея с ногами, позы и формы превращались в явные выпады и рубящие удары, и Кейл решил: если бы Тамо держал в руке копье или клинок, они смотрелись бы естественно, будто кошачьи когти. Он вспомнил, что надо закрыть рот и проглотить слюну. Это было самое невероятное зрелище, которое он когда-либо видел в исполнении человека, и всего через несколько минут оно закончилось.

Кейл смотрел, как поднимается пыль с половиц, затем склонил низко голову. Когда он наконец встал, Тамо кивнул и улыбнулся, а затем вышел из комнаты без единого слова. Измученный ум Кейла искал какой-то метод, какую-то систему, чтобы попытаться запомнить такую огромную совокупность вещей, и полностью сдался. Вопрос был не в том, когда он сможет выполнить все это должным образом, а в том если. И он знал, что сделать это нужно будет правильно и точно. На это могут уйти дни. Недели. Месяцы. И выполнять «чинг» каждый день голодным? Невозможно.

Но следующие три дня он старался. По утрам ему давали рисовую кашу и столько воды, сколько он хотел. Тамо никогда не говорил, никогда не вздрагивал от досады и никогда не показывал Кейлу, что именно тот сделал неправильно. Он только повторял какое-либо движение полностью, чтобы показать, что попытка Кейла была недостаточно хороша, и они пробовали снова и снова, доколе мышцы Кейла не начинали узнавать следующую форму, прежде чем догонял его ум, доколе он не обнаружил, что следует за своим учителем интуитивно.

А каждый вечер он шел к озеру; его измученные тело и разум молили о сне, в котором ему приходилось отказывать еще ненадолго. Каждый вечер Андо приветствовал его поклоном, и они начинали урок. Целью всегда было ощущение «присутствия» и концентрации. Он попросил Кейла выбрать слово (тот выбрал «спокойствие») и повторять его снова, и снова, и снова вслух. Он заставил его сосредоточиться на цветке, забыв про все остальное, и глядеть на него до тех пор, пока тот, казалось, почти не сливался с окружающим миром и не становился чем-то другим. В конце концов Андо велел ему «наглядно представить» в уме какое-либо место, и Кейл вообразил себе длинный пляж с белым песком.

На его пляже яркая полная луна всегда освещала белый песок по ночам. Его братья сидели с ним вокруг согревающего их доброго костра, в то время как сильный бриз холодил им спины. Вместе они смотрели, как горят дрова, слушая рокот волн и потрескивание хвороста, а когда у Кейла возникали нежеланные мысли, он бросал их в огонь, словно материальные вещи.

На третью ночь, представляя себе этот пляж, он почувствовал, будто плывет по воздуху – будто отделен от своего тела, или, возможно, его тело стало чем-то иным. Он не то чтобы боялся, но чувствовал себя неуютно, как будто снова учился плавать и знал, что вода, неважно сколь неглубокая, все равно может его утопить.

Когда он взлетел слишком высоко и покинул свой воображаемый пляж и вернулся, его тело ощущалось каким-то образом… отдохнувшим. Менее голодным. Он ясно почувствовал, будто влетает в него, как ветерок сквозь окошко, и его мускулы казались отдохнувшими и меньше ныли. Он открыл глаза и увидел улыбку Андо – улыбку любящего брата.

– Я очень рад за тебя, мой друг, – сказал тот.

Кейл почувствовал те же удовлетворение и покой, которые обрел, медитируя с открытыми глазами, но теперь еще и замешательство. Он не мог этого объяснить. Он чувствовал себя каким-то образом более скованным, но в то же время свободным. Его ладони вспотели, сердце бешено стучало, а в груди и животе словно порхали бабочки.

– Ты нервничаешь или воодушевлен? – спросил юный монах.

– Я… не уверен. Внезапно я не понимаю, чем эти чувства различаются.

Улыбка Андо стала шире.

– Ты увидел свой Оджас. Твою дорогу ко всему сущему. Твою дорогу к Пути. Это правильно, что ты должен радоваться, а также бояться. Та же осмотрительность, которая вернула тебя, означает, что ты следуешь тропой Нишад, Кейл, – на твоем языке это значит «те, кто остаются».

Кейл моргнул и вперил взгляд в своего учителя в поисках некой истины, которая, как он чувствовал, ускользала от него. За многие годы обучения религии об этом ничего не упоминалось. Хотя, предположил он, я никогда особенно не слушал.

– Кто такие «те»? И остаются где?

Мальчик пожал плечами, как будто не знал, и Кейл не почувствовал абсолютной честности, но больше ничего не спросил.

Андо отвернулся, опустив глаза, и его улыбка исчезла.

– Я должен сказать тебе – это твой последний урок.

Плечи Кейла разом поникли, как и настроение.

– Почему? У меня так много вопросов. Я не врубаюсь, что только что произошло.

– Я больше ничему не могу научить тебя, Кейл. Каждая тропа особенная, и ты должен следовать туда, куда ведет только твоя. – Андо встал и поклонился, засунув ноги обратно в сандалии, и Кейл сделал то же самое.

– Ты все еще хотел бы встречаться здесь и беседовать по вечерам? – Кейл старательно не выдал голосом своих эмоций.

– Да, если я смогу, – сказал маленький монах, как показалось Кейлу, несколько осторожно. Он поклонился в последний раз, как равному, и собрался уходить, затем остановился, глядя Кейлу в глаза: – Вера – это стремление к добродетели. Погоня достойна уважения, если не ее результаты. Старайся не судить тех, кого ввели в заблуждение.

Андо зашагал по узкой тропинке из плоских камней, окружавшей озеро Ланкона, в противоположном направлении от монастыря.

Кейл наблюдал за ним и вспоминал робкого мальчика, вместе с которым окунал в воду пальцы ног, и знал, что тот ушел или, возможно, никогда не существовал. Он принял как истину – хотя и не имел никаких объяснений – что его учитель был не тем, кем казался, и что их встреча была не совсем случайной. Впрочем, какую бы религию ни исповедовал юный монах, какова бы ни была его история и каким бы Путем он ни шел – это не было тропой Просветленного.