Ричард Нелл – Короли рая (страница 75)

Он тебя подстрекает. Будь настороже. Продержись дольше него.

Бирмун шагнул вперед и помолился, что не окажется столь самонадеянным и несведущим, что умрет спустя секунды.

Неважно. Трупы не чувствуют стыда.

Зрители образовали кольцо и подняли крик, потрясая кулаками и проливая на землю вино, стараясь не угодить под мечи.

Бирмун сделал первый замах, легкий и пробный, а Сурэн отбил его своим щитом и ухмыльнулся, когда толпа взревела.

– Не похоже на лопату, а, золотарь?

Бирмун стиснул зубы и сделал второй, затем третий выпад справа налево, слева направо, но по-прежнему работая только руками, а не телом. Сурэн отразил удары и дернулся вперед, заставив Бирмуна отшатнуться.

– Что не так? Боишься сдохнуть? – Глаза мужчины расширились, когда он утратил страх. Может, и правильно сделал, подумал Бирмун.

Теперь атаковал вождь, замахнувшись уверенно и сильно, и Бирмун в последний момент поймал удар мечом и отклонил в сторону. Последовал еще один выпад, затем еще и еще, и каждое столкновение клинков отдавалось дрожью в его руках, каждое попадание все сильней выбивало его из равновесия, пока он пятился вдоль поляны.

– Грязь не дает отпор, шавка. Чтоб кого-то убить, одних мышц недостаточно.

В сознании Бирмуна лязг, лязг, лязг битвы превратился в стук, стук, стук лопаты по земле. Это почти не отличается, подумал он, что бы ты ни говорил.

Он стиснул кожаную обмотку на своем клинке и подумал, что она мягче любой рукояти, которую ему доводилось держать. Удары были сильными, но не сильней, чем о камень или полузамерзшую почву. Он отступил назад, к дальней стороне кольца, в то время как вождь остановился и перевел дух.

– Зовет меня трусом, а после убегает? – Мужчины засмеялись, и теперь вождь выглядел во всех отношениях напыщенным и бесстрашным. – Наберись мужества, малец. Мы тебя подождем.

Бирмун обхватил рукоять отцовского меча обеими потными ладонями. Он хочет, чтобы я перенапрягся. Он хочет разозлить меня. Хочет заставить меня дико замахнуться ему в голову, чтобы он мог сделать шаг и пронзить мне кишки.

Бирмун понятия не имел, как подобраться к умелому бойцу таким образом, чтоб нанести смертельный удар, или как проскользнуть мимо щита. И, вопреки его надеждам, Сурэн еще не утомился. Может, его красная шея и слой жира означают скорее здоровье, чем лень.

Он вздохнул и смирился. Его отец был побежден и убит именно так – обхитренный человеком, которого, безо всяких сомнений, недооценил. Так мне победа не светит – я умру от выпада, который не сумею предсказать, или от уловки, которой не пойму.

Он принял позу землекопа: одна нога вперед, меч отведен назад и направлен за спину. Я не буду ходить вокруг да около твоей обороны, «Вождь». Я прорублюсь напрямик.

Бирмун сместил свой вес и рванулся вперед, словно в атаке, затем замедлился, сокращая разрыв. Повсюду вокруг него мужчины ликовали так же, как и в момент смерти его отца.

Он взмахнул тяжелым мечом, как батрак своей косой, – двуручным хватом и сильно, но сдержанно. Его мишень стояла неподвижно, высоко подняв щит. Удар громко хрястнул о дерево, и Бирмун, хотя опасался, что последует контратака, не мешкал. Крутанув железный клинок по инерции, он ударил снова, затем еще раз – каждый выпад столь быстрый и резкий, что Сурэн запнулся и укрылся за щитом. Бирмун кромсал, как сотню тысяч раз в закаленной ненависти кромсал мерзлую почву, не отвлекаясь на мысли о будущем, или опасности, или на «почему», или «когда», или «как».

Сурэн вскинул меч для удара, затем опустил, вскинул и опустил, его поднятая рука со щитом отскакивала от ударов, таких сильных и быстрых, что ни один из мужчин не успевал сдвинуться или сменить позицию.

Дерево хрустело и раскалывалось вокруг металла умбона, а Бирмун все рубил, будто выпалывал сорняки. Мужчины-зеваки вопили, удивленные и охваченные жаждой крови, подвывая от наслаждения зрелищем. Но Бирмун вскоре слышал только свой собственный крик, что нарастал словно без его ведома и заглушал весь шум; десятилетие вызволенной ярости, будто невесть как он мог разрушить собственный мир отцовским мечом – будто мог отсечь весь стыд и гнев на этого мужчину и на отца за то, что тот бросил его, и на братьев за то, что их убили, на мать и сестер за то, что ни разу не навестили его.

Где-то в пылу боя он перестал хотеть крови, мести или справедливости. Он хотел только избавления от груза ненависти, от нечестия, разъедающего ему сердце.

Щит перед ним – слой дерева и кожи, отражающий его меч, – стал всей ложью, которую он когда-либо себе говорил; всеми причинами, из-за которых справедливости не могло быть сегодня; всеми причинами, из-за которых он оставался ночь за ночью в зале мужчины, разрушившего ему жизнь, и бездействовал. Щит держался, трещал и лязгал, пока его умбон звенел от ударов. А затем он раскололся на куски.

В тот самый момент Сурэн пригнулся и побежал вперед. Часть его руки оторвалась и забрызгала Бирмуна кровью и щепками, когда вождь пересек круг и, развернувшись, в ужасе уставился на кровавый ошметок своей руки, со сломанных, изуродованных пальцев которой струился красный ручей.

Бирмун почувствовал, как мир вернулся, и задался вопросом, где пропадал и как долго взламывал тот щит. Он двинулся следом и ощутил боль, затем опустил взгляд и увидел, что вождь порезал его мимоходом. Отчетливо виднелась кость бедра, а живот чуть ниже отцовской брони рассекала красная полоска. Он не знал, насколько глубоки раны, но было больно.

– Добей его! – крикнул Сима, и Бирмун задался вопросом, к кому тот обращался.

Лицо Сурэна побледнело, зубы были стиснуты в агонии. Страх вернулся в его глаза и смешался с чем-то вроде ужаса, который Бирмун видел у тех, кого убил во тьме. Он проснулся этим утром целым и счастливым, подумал он. Лежал в прекрасных шкурах и занимался любовью с моей матерью. Съел теплый завтрак и поцеловал своих дочерей уходя. А теперь он знает, что скоро умрет.

Казалось, шум толпы поубавился, хотя Бирмун знал, что люди кричат как исступленные. Он тяжело задышал и замер, глядя на разбитые остатки щита своего врага, надеясь, что вместе с ними разбилась и его ярость, и в глубине души знал: она только притупилась, насытилась, как похоть, но неизбежно вернется. «Умрет ли она вместе с человеком? – подумал Бирмун. – Можно ли ее в самом деле убить?»

Старики в толпе зрителей впервые казались чем-то значимым, в отличие от статуй. Одни положили руки на плечи товарищам, другие держали рукояти своих мечей, и Бирмун задумался, сколько из них служили еще его отцу. Впервые он увидел в них мужчин, вынужденных защищать свои семьи и свои интересы – раздираемых противоречивыми требованиями чести, а не просто трусов.

Он поднес отцовский меч ко лбу и закрыл глаза, затем двинулся вперед назло боли. Вождь был сломлен, но еще не добит. Бирмун напомнил себе, что раненое животное опасно, и приблизился вновь медленно и осторожно, ткнув острием клинка, чтобы увидеть, сколько сил осталось у мужчины. Ответом было «немного».

Рукой с мечом Сурэн парировал, хотя и морщился при каждом шаге и ударе; похоже, у него было смещено плечо и, может, сломана ключица. Бирмун знал, что все равно должен быть внимателен, но хотел, чтобы это скорее закончилось. Он крепко уперся ногой и широким взмахом ударил по телу противника, надеясь отбить его клинок и лишить оставшихся сил. Взамен вождь встретил удар.

Сурэн прочно встал и сильно замахнулся, и, когда мечи столкнулись со звуком, перекрывшим рев толпы, меч Бирмуна сломался по рукоять.

Большая часть клинка отлетела, кувыркаясь, в грязь. Бирмун последовал за замахом и врезался головой в Сурэна, сбив их обоих на землю и оказавшись сверху. Левой кистью он схватил здоровую руку мужчины, глядя в расширенные, полные паники глаза, которые все еще не смирились с концом. Вождь закричал дико и низко, как рычит волк с попавшей в капкан лапой, и Бирмун вогнал обломок отцовского меча в открытый рот.

Он стоял на коленях, пока звуки смерти не стихли. Тяжело дыша, он взглянул в синее небо, и на мгновение – идеальное мгновение, которое заставило его подавить рыдание, – он обрел в этой смерти покой.

– Ты притязаешь на его титул?

На дальней стороне поляны стоял Сима, и Бирмун заметил: теперь он, подобно брату, облачился в кольчугу и кожу. Его ладонь покоилась на серебряной рукояти пятифутового двуручного меча, в глазах притаилась жажда убийства.

Бирмун чуть не рассмеялся над его словами. Сейчас он желал только выбрать свою собственную жизнь и обрести покой вдали от воинов с их драгоценной честью и жриц с их обманами. Если б только это было возможно.

– Нет, – сказал он и почти улыбнулся, наблюдая, как убийца его братьев поднял голову и расслабился. – Но следующим я взыщу твой долг.

Мужчины вокруг него моргнули и поглядели на товарищей, будто решили, что ослышались.

Глаза Симы сузились.

– Ты ранен, твой меч сломан. Нет чести в том, чтобы убить тебя сейчас.

Скривившись, Бирмун встал и подобрал клинок мертвого вождя.

– Ты убил моих братьев, – сказал он, больше для зевак, чем для мужчины. – Ты убил испуганных маленьких мальчиков, сидя в седле. А теперь остановился ради чести?

Озвучивать эту истину было все равно что глотать яд, и покой, так быстро обретенный Бирмуном, разбился вдребезги. На этот раз, подумал он, выживу я или умру, возможно, ненависть исчезнет.