Ричард Морган – Видоизмененный углерод. Такеси Ковач: Видоизмененный углерод. Сломленные ангелы. Пробужденные фурии (страница 34)

Жёсткий пол неуютно давил на нежную кожу локтей. Услышав скрежет, я повернул голову. Второй бородач придвинул из дальнего конца комнаты два табурета. Пока тот, что бил меня, раздвигал мои ноги и приклеивал их лентой к полу, второй, внимательный зритель, уселся на табурет, достал пачку сигарет и вытряс одну. Широко усмехнувшись, он сунул сигарету в рот и взял газовую горелку. Его напарник отошёл в сторону, наслаждаясь проделанной работой. Первый бородач предложил ему пачку. Тот отказался. Пожав плечами, курильщик зажёг горелку и склонил голову, прикуривая.

– Ты расскажешь нам, – начал он, размахивая сигаретой и оставляя в воздухе дымный след, – всё, что тебе известно о «Закутке Джерри» и Элизабет Элиотт.

В тишине комнаты негромко шипела и потрескивала горелка. В окно проникал солнечный свет, принося с собой бесконечно тихие звуки многолюдного города.

Крик все продолжается и продолжается, становится громче и пронзительнее, выходя за границы того, что я считал возможным для человека, разрывая мой слух. Красные подтёки застилают взор.

Инненининненининненин…

Шатаясь, ко мне приближается Джимми де Сото. «Санджет» куда-то пропал, руки прижаты к окровавленному лицу. Вопли исходят от качающейся фигуры, и сперва кажется, что их издает аварийная система оповещения. Я машинально проверяю показания наплечного датчика, затем сквозь агонизирующий крик прорывается полуразличимый обрывок слова, и я понимаю, что это Джимми.

Он стоит, выпрямившись во весь рост, прекрасная мишень для снайпера даже в хаосе бомбардировки. Я бросаюсь вперед, сбиваю Джимми с ног и тащу под прикрытие обвалившейся стены. Переворачиваю на спину, чтобы узнать, что с его лицом, а он продолжает кричать. С огромным усилием я отрываю его руки от лица, и в полумраке на меня таращится пустая левая глазница. Пальцы Джимми испачканы липкой слизью раздавленного глазного яблока.

– Джимми! ДЖИММИ! В чем дело, мать твою…

Раздирающий душу крик не затихает. Мне приходится приложить все силы, чтобы не дать Джимми вырвать уцелевший правый глаз, дико вращающийся в глазнице. Постепенно до меня доходит, в чем дело, и спина покрывается холодным потом.

Вирусная атака.

Оставив Джимми в покое, я оборачиваюсь к нашим и ору что есть мочи:

– Санитара! Санитара! Поражена память полушарий! Вирусная атака!

И мир проваливается, пока мой голос разносится эхом по побережью Инненина.

Через какое-то время тебя оставляют в покое, истерзанного и израненного. Так бывает всегда. Это дает время подумать о том, что с тобой уже сделали и, что гораздо важнее, ещё не сделали. Лихорадочный бред, наполненный картинами того, что ждёт впереди, является почти таким же действенным орудием в руках мучителей, как острые ножи и раскалённое железо.

Услышав шаги, возвещающие о возвращении, ты извергаешь те немногие остатки рвоты, что ещё сохранились в желудке.

Представьте снимок крупного города, сделанный со спутника, в масштабе 1:10 000, разбитый на квадраты. Он займет почти всю стену комнаты, так что отойдите подальше. Некоторые очевидные вещи вы сможете определить с первого взгляда. Этот город строился по единому плану или разрастался стихийно, столетиями приспосабливаясь к меняющейся жизни? Был ли он когда-либо укреплён? Есть ли в нем морской порт? Приглядевшись внимательнее, можно определить гораздо больше подробностей. Где проходят главные транспортные артерии, есть ли в городе межпланетный космодром, где разбиты парки и скверы. Если вы опытный картограф, возможно, вам удастся определить основные пути перемещения жителей. Где излюбленные места отдыха горожан, на каких магистралях больше всего заторов, бомбардировали ли город и как давно, не было ли в нём крупных беспорядков.

Но есть вещи, которые определить по такому снимку невозможно. Как ни увеличивай масштаб изображения, как подробно ни изображай детали, никто никогда не сможет определить: поднимается или опускается кривая уровня преступности или когда жители города ложатся спать. Никакой снимок не позволит узнать, собирается ли мэр сносить квартал старой застройки, коррумпирована ли полиция и какие странные события происходят в доме номер пятьдесят один по Ангельской набережной. И не важно, что есть возможность разбить мозаику на отдельные клетки, перенести их в другое место и собрать общую картину там. Некоторые вещи можно узнать, лишь попав в город и пообщавшись с жителями.

Оцифровка и хранение человеческого сознания не отправили в отставку искусство допроса. Оно вернулось к основам. Оцифрованное сознание – это лишь снимок. Передающий мысли человеческого индивидуума в той же мере, в какой снимок со спутника передает жизнь города. По модели Эллиса психохирург определяет основные психические травмы и намечает основы лечения, но для исцеления больного ему придётся генерировать виртуальное окружение и погружаться туда вместе с пациентом. Те, кто ведет допросы, решают гораздо более специфические задачи, и поэтому им приходится труднее.

Однако что оцифрованное хранение действительно дало, так это возможность замучить человека пытками до смерти, а затем начать всё сначала. С появлением этой возможности вышли из моды допросы с применением гипноза и психотропных препаратов. Слишком просто обеспечить необходимыми химической и психологической защитой тех, чья профессия связана с риском допросов.

Но на свете нет защитных средств, которые могли бы подготовить к тому, что тебе сожгут дотла ноги. Вырвут ногти. Будут гасить сигареты о грудь. Будут засовывать раскалённое железо во влагалище. Нельзя подготовить к боли.

К унижению.

К истязаниям тела.

Обучение основам психодинамики и целостности личности

Введение

В условиях крайнего стресса человеческий рассудок способен на кое-что любопытное. Галлюцинации, уход в себя, бегство от действительности. Здесь, в Корпусе чрезвычайных посланников, вас научат пользоваться всем этим. Причём это будет не слепая реакция на неблагоприятные факторы, а сознательные ходы в игре.

Раскалённый докрасна металл погружается в тело, прожигая кожу, словно полиэтилен. Боль невыносимая, но гораздо страшнее наблюдать за происходящим. Твой собственный крик, которому ты ещё совсем недавно не мог поверить, теперь стал привычен слуху. Ты понимаешь, что этим не остановить мучителей, но всё равно кричишь, умоляешь…

– Это какая-то игра, приятель, мать твою?

Мёртвый Джимми де Сото ухмыляется, глядя на меня. Вокруг нас по-прежнему Инненин, хотя этого не может быть. Джимми все ещё кричал, когда его забирали санитары. В действительности…

Его лицо резко меняется, становится строгим.

– Лучше не трогай действительность, в ней для тебя ничего нет. Оставайся отстранённым. Твоей оболочке уже причинены необратимые органические повреждения?

Я морщусь.

– Ноги. Девчонка больше никогда не сможет ходить.

– Ублюдки, мать их, – рассеянно замечает Джимми. – Почему бы нам просто не сказать им, что они хотят узнать?

– Нам не известно, что они хотят узнать. Им что-то нужно от этого типа, Райкера.

– От Райкера? Кто это такой, твою мать?

– Понятия не имею.

Джимми пожимает плечами.

– Тогда вываливай всё про Банкрофта. Или ты до сих пор чувствуешь себя связанным словом?

– Мне кажется, я уже и так всё вывалил. Только они не купились на признания. Они хотят услышать не это. Дружище, это любители, мать их. Мясники.

– А ты продолжай вопить. Рано или поздно тебе поверят.

– Джимми, да дело не в этом, мать твою. Когда все закончится, никого не будет волновать, кто я такой, – мне просто пустят луч бластера в память полушарий, а затем распродадут тело в виде отдельных органов.

– Кажется, ты прав. – Джимми засовывает палец в пустую глазницу и рассеянно чешет спёкшуюся кровь. – Понимаю, что хочешь сказать. Что ж, в данной ситуации тебе необходимо каким-нибудь образом перейти к следующему кадру. Я правильно говорю?

Во время периода в истории Харлана, известного, как у нас мрачно шутят, под названием «Период обратного заселения», повстанцам из куэллистских «Чёрных бригад» хирургическим путем имплантировалось полкилограмма взрывчатки, приводимой в действие ферментами человеческого организма. По желанию человек превращал всё в радиусе пятидесяти метров в пепел. Подобная тактика имела весьма сомнительный успех. Фермент вырабатывался в минуты гнева, и условия, в которых сработает взрывное устройство, получались довольно неопределенными. Среди повстанцев довольно часто случались самопроизвольные взрывы.

И тем не менее, никто больше не желал допрашивать бойца «Чёрных бригад». По крайней мере, после первой пленной. Её звали…

Ты думаешь, хуже уже некуда, но вот в тебя вставляют железо и нагревают его медленно, предоставляя возможность осмыслить происходящее. Твой крик переходит в булькающий плач…

Её звали Ифигенией Деми. Иффи – для тех из друзей, с кем ещё не успели расправиться войска Протектората. Последние слова, которые она произнесла, распятая на столе в комнате допросов в доме номер восемнадцать по бульвару Шимацу, говорят, были: «Хватит, мать вашу!»

Взрыв сровнял с землей всё здание.

Хватит, мать вашу!

Я стремительно пришёл в себя. В голове ещё звучит мой последний пронзительный вопль, руки судорожно ощупывают тело, пытаясь прикрыть свежие раны. Вместо этого я нашёл под хрустящей простыней свежую, не испорченную пытками плоть, ощутил плавное покачивание и услышал убаюкивающий плеск волн. Над головой наклонный потолок, обшитый деревом, и иллюминатор, в который пробиваются косые лучи солнца. Я уселся на узкой койке, простыня свалилась с груди. Медно-красная кожа гладкая, без шрамов. Соски нетронуты.