Ричард Морган – Сломленные ангелы (страница 57)

Крукшенк сплюнула. Плевок был довольно-таки снайперским и прошел в точности в промежуток между релингом и палубой. – А, эти суки. Ну да, захаживали. Зимой двадцать восьмого. Шныряли туда-сюда по канатным дорогам – сначала пытались обращать деревни, а когда это не удалось, начали их жечь.

Депре покосился на меня.

Я не стал отмалчиваться:

– Хэнд – бывший карфурец.

– А так не скажешь, – она выдохнула дым. – Хотя, блин, а как тут скажешь-то? Они выглядят как обычные люди, до тех пор пока не начнут отправлять свои обряды. Знаете, при всем том дерьме, которое льют на Кемпа, – она запнулась и с рефлекторной осторожностью огляделась по сторонам; на Санкции IV привычка проверять, не маячит ли поблизости политофицер, укоренилась так же глубоко, как необходимость сверяться с дозиметром, – он, по крайней мере, с верующими не скорешился. Официально изгнал их из Индиго-сити, я читала об этом еще в Лаймоне, до блокады.

– Ой, боже ты мой, – сухо сказал Депре. – Просто для эго кемповского размера они слишком уж серьезная конкуренция.

– Я слышала, что в куэллизме то же самое. Что он против религий.

Я фыркнул.

– Э, – подсел к нашему кругу Шнайдер, – уж чего-чего, а это я тоже слышал. Как там Куэлл сказала? «Плюнь в морду богу-тирану, если этот гад попытается привлечь тебя к ответу»? Как-то типа так?

– Никакой Кемп не куэллист, – сказал Оле Хансен со своего места у релинга, о который он небрежно облокачивался, держа на отлете трубку.

Протянув трубку мне, он вопросительно заглянул мне в лицо:

– Правда же, Ковач?

– Однозначно не скажешь. Кое-какие идеи он оттуда заимствует, – переложив сигару в другую руку, я принял трубку и сделал затяжку.

Дым вкрадчиво обволок мои легкие, словно прохладная простыня. Воздействие было более тонким, чем у сигары, хотя, пожалуй, менее тонким, чем у «Герлен-20». Приход ширился в груди, словно разворачивающиеся ледяные крылья. Я закашлялся и ткнул сигарой в направлении Шнайдера:

– И эта твоя цитата – фуфло. Фигня, сфабрикованная неокуэллистами.

Это заявление вызвало миниатюрную бурю.

– Ой, да ладно тебе…

– Чего-чего?

– Это была ее речь на смертном одре, господи Самеди!

– Шнайдер, она не умирала.

– А вот это как раз и есть, – иронично заметил Депре, – проявление истинной веры.

Вокруг меня заплескался смех. Я еще раз приложился к трубке, после чего протянул ее ассасину:

– Ну ладно, ладно, она не умирала, насколько мы знаем. Она просто исчезла. Но не бывает речи на смертном одре в отсутствие одра.

– Ну, может, это была прощальная речь.

– А может, это была брехня собачья, – я поднялся, пошатываясь. – Хотите цитату, вот вам цитата.

– Давай!!!

– Поехали!!!

Они раздвинулись, чтобы дать мне побольше места.

Я прочистил горло:

– «Я не стану оправдываться», – сказала она. Это из «Военных дневников», а не какой-то фуфловой предсмертной речи. Она отступала от Миллспорта, после того как ей там надрали жопу их микробомбардировщики, и власти Харлана по всем радиоканалам горланили, что ей придется отвечать перед Богом за жертвы с обеих сторон. Она сказала: «Я не стану оправдываться, и уж тем более не стану оправдываться перед Богом. Как и все тираны, он не стоит той слюны, которую придется потратить на переговоры. Наша сделка гораздо проще – я не призываю его к ответу, и он оказывает мне такую же любезность». Вот ее точные слова.

Аплодисменты вспорхнули над палубой, словно вспугнутые птицы.

Когда они утихли, я обвел глазами сидящих, оценивая, насколько ироничными были выражения их лиц. Для Хансена, похоже, моя речь несла в себе какой-то смысл. Полузакрыв глаза, он задумчиво потягивал трубку. Полной его противоположностью был Шнайдер, который сопроводил аплодисменты протяжным свистом и привалился к Крукшенк с до боли очевидными сексуальными намерениями. Лаймонская горянка бросила на него взгляд и ухмыльнулась. Сидевший напротив них Люк Депре был непроницаем.

– А прочитай стихи, – сказал он негромко.

– Йе-е! – глумливо подхватил Шнайдер. – Давай стих про войну!

Неожиданно какая-то сила закоротила мое сознание, перенеся обратно на боковую палубу госпитального корабля. Окружившие меня Ломанако, Квок и Мунхарто – их раны, точно знаки отличия. Ни единого слова осуждения. Волчата на заклание. Ждущие, чтобы я подтвердил, что все в порядке вещей, и повел за собой, чтобы начать все сначала.

Где же были мои оправдания?

– Я не помню наизусть ее стихов, – солгал я и прошел на нос судна. Облокотившись на релинг, я наполнил легкие воздухом, – как если бы он и в самом деле был чистым. Зарево пожара, вызванного бомбардировкой, уже затухало на горизонте. Какое-то время я смотрел на него, фокусируя взгляд то на дальних отсветах огня, то на тлеющем кончике своей сигары.

– Я смотрю, куэллизм – штука глубокая, – Крукшенк оперлась о релинг рядом со мной. – Не шутка для тех, кто родом с планеты Х, а?

– Не в этом дело.

– Не в этом?

– Не-а. Она же отмороженная была, Куэлл. От ее рук, наверное, погибло больше народу, чем от целого протекторатского десантного корпуса в урожайный год.

– Впечатляет.

Я бросил на нее взгляд и не смог сдержать улыбки. Я покачал головой:

– Ох, Крукшенк, Крукшенк.

– Чего?

– Когда-нибудь, Крукшенк, ты вспомнишь об этом разговоре. В один прекрасный день, лет через сто пятьдесят, когда будешь стоять на моей стороне баррикад.

– Не дождешься, старикашка.

Я снова покачал головой, но стряхнуть с лица ухмылку по-прежнему не удавалось:

– Дело твое.

– Само собой. Оно лет с одиннадцати как мое.

– С ума сойти, это ж, наверное, аж целых десять лет уже.

– Мне двадцать два, Ковач, – она произнесла это с улыбкой, но улыбка эта не предназначалась мне, а взгляд не отрывался от водной поверхности, черной в звездную крапинку; в голосе девушки слышалась жесткость, плохо сочетающаяся с улыбкой. – На службе пять лет, три из них в тактическом резерве. На тренировочном курсе для морской пехоты была девятой в выпуске. Из восьмидесяти. Седьмая по боевой подготовке. Капральские нашивки в девятнадцать лет, в двадцать один получила сержанта.

– В двадцать два погибла, – эти слова прозвучали резче, чем я того хотел.

Крукшенк медленно выдохнула:

– Хм, ну и поганое же у тебя настроение. Ну да, в двадцать два погибла. А теперь снова в игре, как и все остальные тут. Я уже большая девочка, Ковач, так что завязывай с нотациями. Я тебе не младшая сестричка.

Я вздернул бровь – больше от неожиданного осознания ее правоты, чем от чего-то другого.

– Как скажешь, взрослая девочка.

– Во-во, видела я, как ты пялился, – она глубоко затянулась сигарой и выдохнула дым в сторону побережья. – Ну так что скажешь-то, старикашка? Будем мы делом уже заниматься, пока нас радиация окончательно не ухайдокала? Ловить момент?

В моей голове замелькали воспоминания о другом береге, пальмах, вытянувших динозавровые шеи над белым песком, и о Тане Вардани, сжимающей мои бедра своими.

– Не знаю, Крукшенк. Не уверен, что для этого сейчас подходящее время и место.

– Тебя так напряг этот портал, что ли?

– Я не это имел в виду.

Она отмахнулась:

– Да без разницы. Как думаешь, сможет Вардани эту штуку открыть?

– Ну, раньше же, по слухам, смогла.