Ричард Морган – Сломанные ангелы (страница 94)
– Что, решение проблемы? – Вордени задала вопрос холодным, тихим голосом. – Уколоться и забыться.
– Есть идея получше? – Она отвернулась. Я продолжил: – Спустись со своей долбаной башни и наслаждайся собственным пониманием справедливости.
– Мы могли бы…
– Мы могли бы что? Мы сидим под ингибиторами, и жить нам осталось дня два. До момента, когда наступит гибель клеток. Не знаю, что чувствуешь ты, а у меня дико болит рука. Наконец, кругом все напичкано электроникой, записывающей и звук, и изображение. Рискну предположить: Карера имеет прямой доступ к любому куполу. Если нужно.
В ту же секунду паук, сидевший на шее, слегка зашевелился, и я почувствовал, что гнев – не лучшая сторона усталости. Пришлось успокоить расшалившиеся нервы.
– Таня, я сделал все, что мог. Проведем завтрашний день, слушая крик умирающего Сутъяди. Займись, чем хочешь. А мне лучше проспать это время.
Высказавшись, я почувствовал облегчение. Словно бросил в археолога шрапнелью, вынутой из собственных ран. Но где-то в глубине еще помнил, как передо мной сидел на стуле полуживой комендант лагеря с единственным, тускло мерцавшим из-под века глазом.
Будто вновь слышал его слова:
Вдруг подумал: что за дискомфорт нужен в моем положении? Привязаться бы к какому стулу.
Внезапно я удивился: почему в раненой руке что-то зажато?
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Едва рассвело, Сутъяди начал кричать.
Сначала с возмущением и яростью – в первые несколько секунд.
В тот момент его крик казался вполне человеческой реакцией. Что закончилось очень скоро. Меньше чем через минуту голос лишился всего человеческого, показав белые как сахар кости животной агонии.
С каждым проходом ножа крик громко раздавался над пляжем, в центре которого стоял разделочный стол. Казалось, воздух становился все гуще, словно в нем висело охватившее зрителей возбуждение.
Проснувшись еще до рассвета, мы долго готовились к началу спектакля. Но крик застал врасплох, ударив словно взрывная волна. Сквозь каждого из нас прошел видимый невооруженным глазом нарастающий фронт, и все разом сели на кроватях, словно не пытались заснуть вовсе. Крик пришел за каждым из нас, взяв за то самое, что ни на есть интимное место.
Не давая дышать, крик наложил на мое лицо липкие руки. Он с силой стиснул грудь, заставил волосы на затылке зашевелиться от ужаса. Зайдясь в конвульсии, начал дергаться один глаз.
На загривке пошевелился заинтересовавшийся чем-то ингибитор, пробуя мои нервы на ощупь.
Вслед за криком пришел другой звук, вполне узнаваемый. Низкий гул, исходящий из зала. Люди "Клина".
Сидя на койке со скрещенными ногами, я разжал кулак. На стеганое одеяло упали марки с болеутоляющим.
Перед глазами что-то замелькало.
Я видел мертвых марсиан. Так четко, словно какой-то дисплей проецировал изображение прямо на сетчатку.
Вздрогнув, я отбросил наваждение прочь.
Нечеловеческий крик накатился снова. Он прошел вдоль по натянутым нервам, въедаясь в самом деле до мозга костей. Вордени спрятала лицо в ладонях.
Нечеловеческие глаза. Нечеловеческие крики.
Вонгсават начала рыдать.
Я ощутил, как это чувство нарастает во мне, увлекая по спирали куда-то вслед за ушедшими марсианами. Ингибитор снова напрягся.
Как только понадобилось, тренированное подсознание методично и холодно отсекло человеческую эмоцию. Я встретил это с радостью, словно любовник с созданного Вордени виртуального пляжа. По-моему, даже улыбался.
А в стороне от нас, мыча на разделочном столе, умолял о милосердии Сутъяди. Слова выходили из его рта изувеченными, словно их рвали плоскогубцами.
Взявшись за сжимавший локоть эластичный гипс, я решительно потянул его вниз, к запястью. Повязка сместила биостимуляторы. Через сломанные кости прошла резкая волна боли.
Сутъяди закричал. В голове будто захрустело битое стекло, отозвавшись в сухожилиях и хрящах всего тела. Ингибитор…
Гипс достиг запястья и свободно повис. Я потянулся к первому из биостимуляторов. За мной могли наблюдать через "жучки" Ламона, хотя такое и казалось маловероятным.
Сейчас в меню были иные моральные ценности. Наконец – для чего наблюдать за арестантами с железными сторожами на шеях? Какой смысл? Доверь службу машине и займись чем-то более важным.
Сутъяди все кричал.
Взявшись за конец биоволокна, я осторожно надавил.
Подсознание Посланника четко блокировало любые источники адреналина, не позволяя выйти из состояния холодной отстраненности. По-моему, этот приказ я дал на уровне более глубоком, чем осознанная мысль. Сидевший на шее ингибитор шевельнулся и пересел чуть пониже.
Что-то легко отпустило нить биостимулятора, и она вышла наружу.
Слишком короткая. Черт-черт-черт…
Взявшись за конец второй нити, я покачал ее из стороны в сторону. Почувствовав, как нить зашевелилась под кожей, я понял, что и эта слишком короткая.
Подняв взгляд, я заметил, как Люк внимательно смотрит на меня. На губах Депре застыл немой вопрос. Улыбнувшись – специально, чтобы ничего не объяснять, – я взялся за следующую нить.
Нужной мне оказалась лишь четвертая. Я чувствовал, как она ходила в мышечной ткани вдоль и вокруг локтевого сустава. Прилепленный к руке единственный клочок эндорфинной наклейки делал болевые ощущения почти умеренными. Мешало только нервное напряжение, охватывавшее все мое тело. Хлебнув еще одну порцию свежеприготовленной лжи –
Бионить вышла наружу. Как выдираемая из песка бурая водоросль, она прорезала на коже правого предплечья глубокую борозду. На мое лицо упали капли крови.
Сутъяди кричал. Распиливаемое по всей длине в двух направлениях, прижигаемое тело не хотело верить в то, что делала безжалостная машина. Его крепкое, ладно скроенное тело.
– Ковач! Что ты, черт возьми, делаешь… – Поймав мой взгляд, Вордени тут же замолчала. Я молча ткнул оттопыренным пальцем в сторону паука, сидевшего на загривке. Потом осторожно закрепил нить и провел ее вокруг левой ладони, обмотав и заведя узел под более толстый конец. Не оставляя времени на размышления, я растопырил кисть правой, быстро и плавно потянув за туго натянувшуюся петлю.
Тончайшая, в одну молекулу монокристаллическая нить легко прорезала кожу. Затем как нож в масло она прошла сквозь мягкие ткани и уперлась в основание биопластин интерфейса. Не слишком сильно выраженная боль. Порез, в первый момент не видимый глазу, проявился тонкой кровавой линией и быстро залил всю ладонь красным цветом.
Я слышал, как Вордени учащенно задышала и сразу же – едва ингибитор сделал укол – коротко охнула.
Развязав узел, я осторожно вытащил нить и выгнул надрезанную ладонь так, чтобы развести края раны. Засунув палец, я…
Это уже больнее. Черт с ним, с эндорфином. Теперь я наконец получил то, что хотел. Под разорванной мышечной тканью в крови виднелись белая, как снег, поверхность интерфейсных пластин и фрагменты биоцепей. Я снова расширил рану, обнажая площадь, достаточную для решения моей задачи.
А потом, как будто совершенно непреднамеренно, словно потягиваясь в зевоте, отвел руку назад и накрыл ингибитора ободранной от плоти ладонью.