Ричард Матесон – Запах страха. Коллекция ужаса (страница 73)

После этого я развернулся и отправился восвояси.

Когда я вышел из музея и направился в меблированные комнаты миссис Яррингтон, мои мысли снова заполонил гротескный образ огромного черного грача. Его когти побудили мой разум сохранить этот яркий образ в стихотворных строках. Но английские грачи не известны в Америке. Быть может, ради моих читателей какая-нибудь другая птица с черным оперением послужит для этой цели…

Моя встреча с Шахматистом Мельцеля произошла три недели назад. Сегодня днем, 6 января 1836 года, я снова занимался делами в своем кабинете в конторе «Мессенджер» на пересечении Пятнадцатой улицы и Мейн-стрит, когда посыльный принес мне сложенный лист бумаги. Когда я его открыл, выяснилось, что это письмо. Почерк у автора был беспорядочный, прописные и строчные буквы налезали друг на друга. Письмо было не подписано. Судя по всему, его написал либо человек, дошедший до крайней степени отчаяния, либо паралитик, который с большим трудом управляет конечностями.

Вот полный текст:

Эдгару По. Труппа Мельцеля закончила выступления в Ричмонде и завтра утром уезжает в другой город. Если вы сегодня придете один к Монументальной церкви после вечерней службы, сможете узнать то, что вас заинтересует.

Это все. Я бросил письмо в корзину для бумаг и вернулся к своим занятиям. Но послание и его загадка пробудили мое любопытство. И вот, дождавшись вечера, ведомый яркой, почти полной луной по мощеным улицам Ричмонда, я пришел на Шокхоу-хилл.

Монументальная церковь имеет форму восьмиугольника и увенчана почти плоским куполом необычной формы. Внутри переднего портика, за дорическими колоннами, стоящими по бокам от входа, находится белая мраморная стела с именами тех несчастных, которые погибли при пожаре 1811 года. Пройдя мимо нее, я с удивлением обнаружил, что дверной засов отодвинут… Возможно, тем, кто ожидал моего прихода. Отворив дверь, я вошел.

Я не впервые оказался здесь. Это была церковь моего детства. Внутри царил полумрак, но я так часто бывал тут и знал церковь так хорошо, что по памяти мог найти каждую деталь ее внутреннего убранства. Прямо передо мной находился алтарь. Я помнил наизусть надпись, выведенную унциальными золотыми буквами над ним: «ПРИСЛУШАЙСЯ, ГОСПОДИ».

Мои шаги по выложенному плиткой полу отдались эхом, когда я двинулся вдоль рядов скамеек к алтарю. Рядом с ним по обеим сторонам стояли два больших подсвечника. Некоторые свечи горели, и в их робком пламени я увидел какой-то предмет, темнеющий перед алтарем, точно принесенный в жертву. Предмет, похожий на продолговатый ящик, над которым возвышалось некое подобие человека.

Это был игрок в шахматы. Автомат Мельцеля.

Слепые глаза турка молча взирали на меня. На верхней крышке ящика, на игровой доске несколько шах матных фигур застыли перед скрестившим ноги турком. Подойдя ближе, я увидел, что фигуры расставлены в положении эндшпиля.

Неожиданным угловатым движением левая рука Автомата двинулась и переместила черную ладью к слону.

Я ответил тем же, взял единственного белого слона и поставил на клетку, с которой он угрожал королю Автомата.

— Echec, — объявил я.

— Ты был неправ, Эдгар По, — раздался приглушенный голос из чрева турка. — Внутри Шахматиста Мельцеля никого нет.

Я остался непреклонен:

— Здравой дедукцией я доказал, что ящик предназначен для того, чтобы в нем находился человек, который управляет Автоматом.

— О да, это так. Но шахматист внутри ящика — не человек… Ибо я перестал быть человеком.

Из ящика донесся механический звук, его правая дверца слегка приоткрылась. Из-за нее показалась рука и поманила меня.

В отблесках пламени свечи я воззрился на руку невидимого шахматиста. Рука была деформирована: три пальца отсутствовали полностью, оставшиеся большой и указательный были покрыты рубцами, изломаны и изогнуты так, что больше напоминали когти, нежели человеческую плоть.

— Когда-то я был хорошим шахматистом, — промолвил грубый голос из ящика. Голос невидимого оратора казался таким же искалеченным и звероподобным, как и его плоть. — Мой отец, потомок уважаемого мерилендского рода, хотел, чтобы я стал адвокатом. Если бы я послушался его желаний, а не своих, я бы никогда не оказался здесь.

За приоткрытой дверцей в тени я смутно различил очертания человеческого лица. Человеческого ли? Лицо казалось странно выгнутым, как будто от него была откушена часть, а оставшееся исказилось до неузнаваемости. Тусклое пламя свечей призрачно озаряло яркий рубец рядом с единственным бледным глазом и жутким провалом на месте ноздрей…

— Эта церковь построена на развалинах Ричмондского театра, — произнес голос внутри шахматиста Мельцеля. — Я был здесь в ту страшную ночь, Эдгар По. В первом акте мелодрамы «Окровавленная монахиня» в декорациях дома разбойника Батиста сцену освещал канделябр. В кульминации второго действия мальчик — помощник суфлера должен был поднять канделябр над сценой, над декорациями, в безопасное место.

Исковерканное лицо застыло, как будто каждое слово давалось ему с огромным трудом, а потом он заговорил снова:

— Я стоял в кулисах и смотрел. Я намеренно вырвал веревку из рук мальчика так, чтобы канделябр полетел вниз, на декорации. Они были написаны маслом на холсте и вспыхнули сразу.

— Вы это сделали? — удивился я. — Зачем?

— В угоду зависти, злости и еще нескольким грехам. Я был обесчещенным игроком, жалким пропойцей, неудавшимся актером. Сознание собственной бездарности усугублялось завистью, которую я питал к выдающемуся сценическому таланту своей жены.

Шахматист внутри ящика двинулся, и я увидел его лицо под другим углом. Здесь шрамов и уродств было меньше. С огромным отвращением я узрел в этом изувеченном лике гротескную пародию на свое собственное лицо…

— Я был Дэвидом По, твоим отцом, — промолвило отвратительное существо. — Когда я в Филадельфии узнал о том, что моя жена умерла в нищете в ричмондской таверне, я, облачившись в траур, приехал в Ричмондский театр, место ее триумфов. С трудом я сдерживал ярость, стоя за его кулисами и слыша, как ее дублер произносит ее слова. Как смела эта актриса жить и дышать, когда этого не могла твоя мать? Как смели зрители аплодировать?

— Негодяй! — воскликнул я. — Вы говорите о матери так, будто она была дорога вам, но она не умерла бы без гроша в кармане, если бы вы ее не бросили.

— Это так, — промолвили останки моего отца. — Я не имел права жить и стал искать смерти. Я страстно желал последовать за своей женой прочь из мира живых и вознамерился присоединиться к ней на сцене в ином царстве. Поджигая театр спустя восемнадцать дней после бесславной смерти моей жены, я собирался принести себя в жертву, бросившись в огонь… И забрав с собой столько невинных, сколько получится.

— Последнее вам особенно хорошо удалось.

— Верно. Театр вспыхнул, как спичка, и через две минуты был уже полностью охвачен пламенем. Партер быстро опустел — денежные мешки ушли сразу. Балконам не так повезло. — Недочеловек в ящике оживленно жестикулировал. Я заметил, что вместо одной руки у него была культя, замотанная грубой тканью.

— Я сам был изувечен в том пожаре, — простонал лоскутный недочеловек. — Большую часть конечностей мне ампутировали в ричмондской больнице для бедных, где я благоразумно назвался чужим именем. Я знал, что своей семье в Балтиморе я был не нужен, поэтому послал им фальшивое письмо о своей смерти. Жил я подаянием. — Недочеловек покашлял. — Подавать стали больше после августа 1812 года, когда я начал говорить, что был ранен во время осады Детройта в войне Мэдисона с англичанами. — Он снова закашлял. В мерцании церковных свечей я рассмотрел, что из обезображенного рта Шахматиста течет кровь.

— Как в это оказался вовлечен герр Мельцель? — спросил я.

— Мельцель спас меня, — ответил калека, назвавшийся моим отцом. — Ему был нужен хороший шахматист, который поместился бы в маленький ящик. — Недочеловек горько рассмеялся и помахал своей культей. — На этот раз мои обрубки дали мне преимущество перед полноценными людьми. Если бы твоя мать…

Автомат замолчал.

— Что моя мать? — спросил я.

Внутри ящика раздалось тихое шуршание.

— Вы говорили о моей матери, — настойчиво повторил я.

С той секунды я впал в странное неистовство. К моим рукам и ногам как будто приделали нити, и я превратился в марионетку, управляемую невидимым кукловодом. Мне противостоял человек, который выдавал себя за Автомат. Воистину, теперь я сам стал автоматом в человеческом обличье… Ибо душа моя уже не властвовала над телом, и я понял, что шевелюсь и двигаюсь, как механизм. Мои действия теперь совершались не по моей воле, а словно были вызваны вращением невидимых колесиков и шестеренок. Как марионетка на послушно сгибающихся ножках, я прыгнул к алтарю.

Как шахматной фигурой, не наделенной собственной душой, управляет гроссмейстер, которому нет дела до судьбы пешки, так и мною руководил не мой разум.

На стенке алтаря висел кованый подсвечник с тремя горящими свечами. Мои руки схватили его, послушные командам какого-то невидимого механика — возможно, им был Мельцель, — я сорвал тяжелый подсвечник со стены и с силой ударил им по резной деревянной голове турка-шахматиста, сбив тюрбан и расколов его лицо. Когда лицо Автомата разверзлось, большие глаза его вылетели из орбит. Они были сделаны из венского стекла, и на какой-то краткий миг мой разум освободился от хватки невидимого повелителя, и я успел подивиться мастерству, с которым были изготовлены искусственные глаза. Потом механик снова завладел мною. Я снова — потом еще и еще раз! — обрушил подсвечник на ящик Мельцеля.