Ричард Кнаак – Лжепророк (страница 20)
Сбросивший обличье Пророка, сейчас он более-менее походил на себя самого. Разоблачения Инарий не опасался: сквозь двери сюда не прорваться и целой армии его адептов, а всякий подслушивающий снаружи не услышит ни звука, обладай он хоть слухом летучей мыши.
– УЛЬДИССИАН… ОТРОДЬЕ ГЛУПЦА ПО ИМЕНИ ДИОМЕД… ПОСМЕЛ… ПОСМЕЛ…
Вернувшись к себе после вторжения в сновидения смертного, Инарий сохранял неподвижность, но тут вскочил, в блистательной ярости расправил крылья, воздел руки к небу, охваченный праведным гневом. Нет, этот последний грех – уже чересчур.
– ОН… УЛЬДИССИАН… ПОСМЕЛ ПРИЧИНИТЬ МНЕ БОЛЬ!
Этого не могло, не должно было произойти, однако произошло. Проникнув в сон человека, Инарий без труда направлял мысли смертного в нужную сторону, внушал ему, будто никаких сил у него больше нет. Затеял он это, чтоб дать Ульдиссиану шанс опомниться, взмолиться о прощении, о позволении примкнуть к пастве ангела…
Но вместо того, чтобы внять гласу разума, грешник посмел
Да, всего лишь на миг… однако по меркам рода людского в течение этого краткого мига ангел был
Конечно он, Инарий – не какой-нибудь смертный, но пережитое ощущение пустоты мироздания, оставшегося без него, потрясло ангела невероятно. Столь близко к подобной участи ему не довелось бывать даже в битвах с ордами Преисподней. О да, боль он испытывал не раз, особенно во время схваток с демонами, однако на сей раз ему пришлось куда хуже – хотя удар нанес всего-навсего человек.
Такой тяжкий грех надлежит покарать. Грешник должен быть сокрушен, деяния его – прокляты всеми на свете, и, наконец, все воспоминания о его даре – позабыты, стерты из памяти прочих смертных. Меньшего наказания за содеянное Ульдиссиан уль-Диомед не заслуживает.
А следом за ним отправятся и его эдиремы. О том, чтоб, усмирив Ульдиссиана, тем или иным образом вернуть остальных в лоно собственного учения, Инарий думал, и не раз, однако их поразила та же самая скверна, та же самая мерзкая порча, что и Линариана, и даже хуже. Проделки Лилит с Камнем Мироздания породили на свет нечто еще более нечестивое, чем их сын.
Вдобавок, после нее Камень Мироздания изменил и Ульдиссиан, причем совершенно немыслимым, невероятным образом. Вспомнив об этом, Инарий заколебался. Привлечь смертного на свою сторону ему, кроме прочего, хотелось и ради того, чтоб Ульдиссиан исправил собственные же изменения в кристаллической структуре чудесного камня. Тут без этого дурня было не обойтись: собственные манипуляции ангела, не только неразрывно связанного с реликвией, но и черпающего в ней свои колоссальные силы, обернулись ничем.
– НЕТ… ОН ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ… КАМЕНЬ НАВЕРНЯКА МОЖНО ИСЦЕЛИТЬ КАК-ТО ИНАЧЕ… ДАЖЕ ЕСЛИ ПРИДЕТСЯ НАЧИНАТЬ ИМЕННО С ЭТОГО И НИ С ЧЕГО ДРУГОГО…
В голове Инария замелькали тысячи способов должным образом покарать преступного человека, но в каждом из них имелся кое-какой изъян. Все они подразумевали столкновение с Ульдиссианом лицом к лицу, а для этого ангел не видел причин. Этот Ульдиссиан настолько ниже него, что… червь земляной – и тот был бы достойнее! Нет, унижаться до новой столь близкой встречи Инарию незачем. Ни к чему. И та нежданная боль здесь совсем ни при чем: дело только в достоинстве ангела.
Однако ж… если эта задача недостойна его самого, то…
Устремив взгляд на запертые двери, Инарий взмахнул рукой.
Створки дверей распахнулись настежь.
– ГАМУЭЛЬ, ДРАГОЦЕННЫЙ СЛУГА МОЙ, МНЕ УГОДНО С ТОБОЙ ГОВОРИТЬ…
Занятый чтением, могучего сложения жрец выронил свиток и в спешке покинул личные покои. По завершении разговора с Орис он принялся усерднее прежнего следить за событиями, касающимися столицы: казалось, именно этого Пророк от него и ждет.
К еще большему собственному изумлению он обнаружил резные створки дверей в покои Пророка распахнутыми. Увидев его, караульные, заметно воодушевленные «пробуждением» господина, бодро отсалютовали.
С другой стороны в коридор стремглав выбежала Орис.
– Гамуэль! Стражи мне только что сообщили. Когда же…
– Я не могу сейчас говорить. Пророк призывает меня!
– Призывает
– Одно могу сказать: он призвал меня для разговора, причем безотлагательно, – со всем возможным терпением отвечал Гамуэль. – Право же, Орис, я должен спешить!
Против этого жрица не возразила ни словом, но и шага ничуть не замедлила. Очевидно, она вознамерилась присоединиться к аудиенции, и Гамуэль не стал ей препятствовать. Если Пророку ее присутствие не угодно, он сам велит ей удалиться.
Гамуэль подошел к порогу. Тут Орис, следовавшая за ним по пятам, остановилась, будто наткнувшись на незримую стену, снова шагнула вперед, но вместо этого отодвинулась прочь,
С сочувствием взглянув на нее, жрец двинулся дальше. Пророк явил свою волю: аудиенции удостоен лишь Гамуэль.
Створки дверей сами собою захлопнулись перед носом ошеломленной Орис, и Гамуэль велел себе выкинуть ее из головы. Нет, вряд ли она чем-то оскорбила Пророка: просто у господина возникла некая мысль, которую он почел за лучшее обсудить с Гамуэлем наедине.
Вот только о чем может пойти речь, жрец даже не догадывался.
Златокудрый юноша ждал его не на изящной покойной кушетке, где нередко отдыхал, а прямо посреди зала. Странно, однако в осанке, в позе Пророка не чувствовалось обычного умиротворения. Будь это кто-то другой, Гамуэль решил бы, что стоящий перед ним чем-то весьма озабочен. Заложив руки за спину, Пророк с нетерпением следил за жрецом, быстрым шагом спешащим к нему.
Гамуэль преклонил перед Пророком колено и, покаянно склонив голову, пробормотал:
– Прости мое нерадение, о великий Пророк! Я старался мчаться, как ветер, но потерпел неудачу…
– Все мы не без греха, сын мой, – отвечал блистательный юноша, – но, впав в грех, стремимся как можно скорей искупить его, не так ли?
– Искуплю! Всем, чем смогу, искуплю, клянусь!
Пророк легонько коснулся его плеча, и Гамуэль поднял взгляд.
– Ты многое умеешь, Гамуэль. Ты повидал жизнь в великом множестве ее проявлений, сколь ни короток отпущенный людям жизненный срок.
– Да, разными мне… путями довелось побродить, – согласился жрец.
Вспоминать о былых своих подвигах он не любил – особенно о совершенном за годы солдатской службы, а порой и наемничества.
– Быть может, некоторые из этих путей и вели прочь от света, однако многому тебя научили. Благодаря им, ты стал тем, кто ты есть.
Слова господина растрогали Гамуэля, до сих пор стыдившегося кое-каких прошлых дел, неописуемо. Каждый день он старался прожить так, как учит Пророк, и житие Пророка служило ему примером.
– Встань же, дитя мое.
Жрец повиновался.
Пророк смерил его исполненным гордости взглядом.
– Итак, добрый мой Гамуэль, некогда ты был весьма искушен в воинском ремесле.
– Мрачное то было время. До сих пор стараюсь забыть о нем, но…
Тут он, наткнувшись на укоризненный взгляд господина, осекся и вновь склонил голову как можно ниже.
– Обман не доведет до добра, – негромко заметил Пророк. – Ты ведь по-прежнему упражняешься у себя, в личных покоях, с оружием, а после молишься о даровании мною прощения. Ты – все еще воин до мозга костей, точно такой же, каким был в день нашей первой встречи.
– Я… я… прости!
– За что? У Собора имеются инквизиторы. Неужто они настолько несхожи с тобой?
– Господин, – откликнулся широкоплечий жрец, изо всех сил стараясь сохранить достоинство, – ты же знаешь, что натворил я, будучи… воином. Грехи мои тяжелее грехов всех инквизиторов, и стражей, и офицеров, вместе взятых!
– И все же ты – здесь, близ меня, не так ли?
– Так… но чувствую себя недостойным этого чуда…
Пророк одарил жреца лучезарнейшей из улыбок.
– А хотел бы ты чувствовать себя куда достойнее? Хотел бы проявить себя передо мною, как никто иной?
Теперь Гамуэль понимал, отчего был призван к Пророку один. Пророку угодно поручить ему нечто особое! Глаза жреца заблестели. О такой чести он не мог и мечтать.
– И жизнью, и даже душой пожертвую, если потребуется!
– Как тебе и надлежит, дитя мое. Такой исход вполне, вполне возможен. Дело отнюдь не из легких. Я должен быть твердо уверен, что ты завершишь его любой ценой.
– Клянусь, меня ничто на свете не остановит! Ничто! Только скажи, что я должен исполнить!
– Я, – безмятежно, сложив перед грудью ладони, ответил Пророк, – дарую тебе шанс совершить славный подвиг, своею рукой избавив мир от великого грешника, Ульдиссиана уль-Диомеда.
Несмотря на прямоту его выражений, Гамуэлю потребовалось несколько секунд, чтоб ухватить их суть. Но стоило ему понять, в чем состоит поручение, на лице его отразилась фанатичная целеустремленность.
– Я принесу тебе его голову!
– Его гибели вполне довольно. Ты умел и в обращении с чарами, коим я тебя выучил, и, что еще важнее, во всем, чему был научен жизнью.
Просияв, Гамуэль выпрямился во весь рост.
– Считай дело сделанным, господин! – воскликнул он, однако тут же кое в чем усомнился. – Прости мне этот вопрос… но ведь мы с Орис давным-давно предлагали нечто подобное, и ты не позволил…