Ричард Кадри – Дети Лавкрафта (страница 71)

Джинни уставилась на место, откуда донесся всплеск.

– Кто-то из шахтеров? Почти сорок их погибли здесь. Эти бедняги не могли все схоронить друг друга. И их-то Барнсли, похоже, не любит за то, что они попали в число тех, кого смерть делает праведниками.

Джинни явно не разглядела кости так, как я. В проблеске лампы на голове они показались мне необычными, что-то было в них уродливое. Позвоночник был чересчур длинен и искривлен, как при сколиозе. Грудная клетка была шире и более плоская. По мне, человечьими эти кости делали только наши ожидания. На самом же деле я совсем не был уверен, что они вообще человечьи. Однако я и не собирался вновь вытаскивать их, чтоб еще разок взглянуть.

Мы шли дальше, выкрикивая имя Дрю, лучики наших ламп плясали по взбаламученной воде, отчего на стенах пробегала рябь из тени и света. От этого эти места оживали самым худшим из способов: движения обманывали нас, заставляли думать, будто мы не одни, что что-то пытается обойти нас с обеих сторон.

Мы прошли одну галерею, затем другую: не слишком трудно здесь, где вода доходила нам до колен. Дрю же попал в наклонный ствол, он не стал бы выбираться повыше, на сухую землю.

Мы брели к следующей галерее, когда до нас доползли новые звуки: усиливающееся гудение, низкое и ровное, вроде контура заземления в громкоговорителе. Или того, что слышится возле высоковольтных опор. Поскольку исходило оно откуда-то сзади, то, похоже, возможен был всего один источник.

Для чего бы ни предназначалось так называемое орудие творения, я решил, что лучше выяснить, чем уйти прочь. Я пошлепал обратно по воде в главный тоннель вслед за светом своей лампы, который плясал по изгибам, пока вновь не увидел это отклонение от всего окружавшего. К гудению присоединился еще один звук, глухое, гулкое скрежетание, словно камня по камню или металла о металл.

Плеск воды сзади извещал, что Джинни рядом, у меня за спиной, и мы вышли к «орудию», когда оно стало испускать шипение, словно сжатый воздух стравливало. Миазматический туман струился из рядов узких отдушин, открывшихся вдоль полос с вырезанными символами. Он поднимался к своду, потом постепенно расходился и опускался. Возможно, это был всего лишь водяной пар… только мы находились совсем не в том месте, где можно было доверчиво промахнуться.

– Маски! – воскликнул я, и Джинни уже опережала меня. Мы открыли краны наших бачков с воздухом, потом вышли из облака и пошли шлепать дальше вперед. За нашими спинами согревающийся воздух, казалось, густел, становясь похожим на суп. Мультигазовый указатель у меня на шее даже не пискнул: правду сказать, отлегло, что бы это самое орудие ни творило, мы, видимо, все это время в какой-то мере дышали его нагаром.

Ведь этот случай не мог быть одноразовым. Несомненно, сооружение делало такое уже давно. Возможно, во время потопа оно активировалось вновь. Возможно, оно десятки лет работало, запустившись после того, как его обнаружили шахтеры. А может, оно никогда не останавливалось и продолжало действовать в своей угольной гробнице, испуская пары через мелкие трещинки до самой поверхности земли и пузырями пробиваясь сквозь подземные воды.

«Орудие» испускало газ минуты три-четыре, прежде чем вновь умолкнуть. Только тогда я и додумался включить функцию таймера у своих часов. В зависимости от того, как долго мы тут пробудем, я мог бы понять, действует ли машина спорадически или периодически.

Дальше к югу мы вышли на береговую линию вдоль застойного черного озера, откуда следующая галерея вела вверх до сухой почвы. В самом дальнем ее углу наши лучи уперлись в ряд сваленных в кучу обломков. Когда мы разглядели то, что приняли поначалу за прогнившее тряпье, то глянули друг на друга, и даже через маски по глазам Дженни я понял, что она потрясена так же, как и я.

Воздух тут, могу себе представить, был мерзким. Лежавшее перед нами по большей части составляли кости, много костей, все они давно вонять перестали, но были и тела, отвратительные от далеко зашедшего разложения. Кости были покрыты глиной и опутаны гнилостными растениями, мочалистым мусором, который несло с потопными водами. Кости и тела располагались слишком упорядоченно, чтобы размещение их не было преднамеренным. Кто-то вытаскивал эти перепутанные скелеты из воды, один за другим, после того, как хаос утих. Такое мог бы сделать выживший. Что до тел, то я насчитал их восемь, но эти были жертвами более поздними. По виду, учитывая разложение – года два, словно бы они погибли в том же потопе, который раскидал кости.

Словно бы люди, обреченные на смерть давным-давно, опровергая все природные законы, все это время цеплялись за жизнь.

Я просто не мог сказать, что это за трупы могли бы быть.

– Нет, – произнесла Джинни. Только это, ничего больше. – Нет. Нет. Нет.

Если бы кто-то (Отто Барнсли, возможно) уверял меня, что когда-то они были людьми, все шахтеры, я бы сказал: о'кей. Это мне понятно. Но тогда что же? Что же с ними случилось? Что случилось с их черепами, со сплющенными черепными куполами? Отчего челюсти их, казалось, выдавались вперед, причем как верхние, так и нижние? Почему сейчас зубы их походили на клинья из слоновой кости, и почему конечности у них короче? Что сделало их грудные клетки сдавленными на вид, сплющенными, словно бы больше не предназначались для людей, передвигающихся пешком, а каких-то ползающих?

Никогда в жизни не подумал бы я, что для людей, отринутых от мира, голодная смерть и обезвоживание в темноте могли бы быть чем-то милосердным.

Я взял Джинни за руку: надо было завершить начатое нами.

И когда мы заметили его в следующей галерее, даже с расстояния многих ярдов у меня не было сомнений: это должен быть Дрю, – потому что возвышение вдоль грубой стены было таким маленьким-маленьким. Всего один, затерянный в непреходящей тьме, закутанный в грязную одежду, которую я уже и не чаял снова увидеть. Как он любил эту голубую фланелевую рубашку.

Мой мальчик. О, мой прекрасный мальчик.

Джинни побежала к нему, как способны только матери, срывая с лица маску, не обращая внимания на то, что та, болтаясь на трубке, била ей по ногам. Каска ее застучала по земле, луч света прошелся колесом, когда она упала рядом с ним. Прикоснуться к нему, обнять, как способна только мать.

Я тоже снял маску. Куда ты – туда и я.

Только вот отец во мне поотстал, да простит меня бог, потому как меня ужаснуло то, что мне предстояло увидеть, а потом повергло в ужас то, что там оказалось.

Дрю был не просто бледен: кожу его покрывала бледность, уже напрочь отрешенная от мира солнца. Свет наших ламп причинял ему боль, заставлял отшатываться и корчиться, но даже и эти его движения выглядели неуклюжими. Что творилось внутри, когда размягчались кости и теряли эластичность связки? Вот это. Это происходило. Вот этот набитый мешок преобразующейся кожи и костей силился сесть и выпрямить спину. Он различал голоса рядом с собой, плачущие и пытающиеся его утешить, но у него никак не получалось произнести хоть что-то в ответ. Мы здесь, твердили мы ему. Мы здесь. Он хрипел, хныкал, издавал звуки, не похожие ни на что, слышанное мною от живой души. И куда подевалась усмешка, улыбка, от какой, помнится, в комнатах светлее делалось? Пропала – вместе с большей частью зубов и половиной его некогда буйной шевелюры.

Я уселся с другого его бока, так чтобы мы с Джинни видели друг друга, как садились, когда он, еще кроха, бывал прикован к постели. Ветрянка. Свинка. Лихорадки и простуды. Ему всегда становилось лучше. А мы всегда боялись, что он не поправится. Безо всяких причин, просто так всегда волнуешься, когда дети маленькие. И от этого страха до конца не отделаться никогда, даже тогда, когда они вырастают такими крепкими, что кажутся бессмертными.

И, насколько я понимал, таким он и стал сейчас. Трупы неподалеку были тому свидетельством. Не случись катастрофы, он мог бы прожить вечность. Просто уже не в том виде, в каком я узнавал бы хоть что-то, вышедшее из меня.

Он бы не захотел этого. Не мог бы захотеть. Нам нельзя было предоставить его этому. Только не нашего Дрю. И не Кэйти заодно, потому как часть ее оказалась бы заточенной здесь, с ним, в безвременной тьме.

Джинни трогала его с куда большей охотой, чем я. Гладила его по щекам, пока он не сумел глаза открыть. Приближалась к нему лицом, давая ему понять, как сильно она любит его. Нашлась у нее улыбка, какую, я бы решил, она там, на земле, оставила. Она отерла слезы и у себя, и у него, размазав грязь по щекам у обоих. Она касалась губами его липкого лба и так нежно держала его за ладонь, ведь казалось, что одним пожатием можно было переломать в ней все кости.

Такого позора я не знал никогда, ведь я только на то и был способен, что положить руку на его впалую грудь, почувствовать его слабое, учащенное дыхание, побороть своего рода отвращение, которое только что не рвало самое ткань любви, что представлялась тебе нерушимой.

И она понимала. Джинни понимала. Она поняла все, что тогда как раз и имело смысл.

– Ты чего не уходишь? – произнесла она через какое-то время. – Возвращайся к тоннелю. Тебе надо уйти. – А когда я стал возражать, прошептала: – Не хочу, чтоб ты оставался здесь при этом.