Ричард Кадри – Дети Лавкрафта (страница 5)
Салли чиркнула спичкой. На полу высветился темный квадрат. Из него выступала ржавая спираль лестницы.
Салли заглянула в черную дыру и подумала было бросить туда спичку. Только вдруг пламя высветит всего часть [оно]? Чудовище же будет предупреждено о ее намерении.
Так что она задула спичку. В темноте нащупала скрипящие, пугающе подвижные кольца подвальной лестницы. Пошла вниз.
Наконец добралась до пола. Она поняла это, даже еще не открыв глаза, еще до того как зажгла вторую спичку. Ей было слышно дыхание вокруг себя. Единое – из множества мест. Хрипящие вдохи и выдохи.
Салли сошла с лестницы. Нащупала крышку канистры с бензином.
Воздухом пахнуло ей на ногу. Салли осторожно убрала эту ногу, стараясь стоять поближе к лестнице. Они окружали ее со всех сторон.
И так оно и было.
Пляшущий оранжевый огонек высветил скрученные тела: люди, коровы, птицы, растения – все вперемешку. Птичьи крылья гоняли воздух по комнате. Человечьи лица вплетались в стебли лозы. Вокруг какого-то глаза распустился цветок. Салли аккуратно устроила спичку на лестнице так, чтоб та продолжала гореть.
Антенны/лозы/пальцы ищуще потянулись вперед. Салли выискивала отцово лицо. Это было единственное, что имело значение. Покалывание внизу ноги дало ей знать, что лоза ухватила ее и продолжает цепляться.
Тут она увидела Па. Помогало то, что теперь образина была похожа совсем не на ее отца, а на мешок, растянутый по какой-то другой фигуре. Что-то, как показалось, росло у него под веками.
Салли плеснула в него бензином. Промахнулась: вместо этого струйка вымочила приличный кусок лозы-стены. Скрепя сердце прислушивалась она к плеску оставшегося бензина. Ничего не поделать, кроме этого. С трудом шагнула Салли вперед и стала поливать: жуткий, чудесный запах бензина заполнял ей ноздри.
Она чувствовала, как лозы обвивают ей руки, в ладони тычутся, чувствовала, как впиваются они ей в кожу. Но важно, по-настоящему важно было лишь суметь достать еще одну спичку, вытянуть ее и… отступив назад, невзирая на режущую боль в ногах… чиркнуть.
Хлопок пламени отбросил Салли назад. Теперь бежать нужно было от поднимавшегося жара и воплей, испускаемых [оно], тогда как цветы, лозы, руки тянулись в корчах боли и ужаса. Салли отступила от отца-образины, поспешая вместе с пламенем. Рука ее ткнулась в холодные кольца лестницы. Вверх.
С глазами, полными слез, Салли дотащилась до слабенького просвета окна: другого окна на этот раз, она не туда вышла. Дом наполнялся дымом и чернотой наподобие песчаной бури. Так умирать Салли не хотелось вовсе. Она сорвала лозы со старой оконной рамы, проломила себе путь сквозь прогнившее дерево. И вывалилась наружу – на солнечный свет и милостивый воздух.
На земле Салли закашлялась. Воздуха всего света ей не хватало. Над головой слепящее солнце не сводило с нее своего жгучего взора, а чернота возносилась над ней столбом дыма. Позади вопили лозы.
Пусть себе вопят. Салли перевернулась на бок и незряче стала карабкаться подальше от этого шума, убираясь куда-нибудь подальше.
Нашли ее на дороге. Мать обхватила Салли: какое же облегчение, когда человеческая кожа прижимается к твоей!
– Салли, что с тобой стряслось, у тебя лицо… Боже мой…
Все эти слова угнетали. Салли ткнулась терзаемым болью лицом матери в плечо, вдыхая запах муки. Один из взрослых мужиков кричал, только Салли не обращала на него внимания.
– Все о'кей, Ма, – попыталась сказать она. Слова вылетели каким-то хриплым карканьем.
– Ты держись, Салли, – говорила Ма. – Ты держись. – И Салли опустила голову, будто материнские слова оберегали ее.
Позже, когда врачи наконец-то позволили Салли жить дома, она помогала Ма сводить концы с концами. Похороны подошли и прошли, когда Салли лежала в лихорадке. Ма об этом лишь сказала: «Твой Па был хорошим человеком. – И добавила, глядя на кипу счетов: – Он бы хотел, чтоб мы тут остались».
Салли понимала: Ма речь вела о скобянщиках, требующих возврата долгов, тех, на кого Ма не смела и глаз поднять, когда они в городе бывали. На самом деле, не очень-то учтиво с маминой стороны, думала Салли. Самим-то скобянщикам нельзя же без еды обходиться, так? Им деньги нужны.
Только что-то, похоже, переменилось в Ма с того дня, как Салли приковыляла обратно к ним с дороги. Вежливость теперь ее не очень-то трогала. Та часть Ма, казалось, затерялась где-то. Салли ее не хватало.
Бен, лежа в постели, старался внести свою лепту. Он выставил монету, найденную… или, как полагала Салли, спрятанную им давным-давно.
– Во, нашел, – выдохнул он. А сам на них не смотрел. Ма добавила монетку к небольшой кучке на столе. Салли вспомнила про лежавшую там десятку – и отвернулась. Те деньги давно потрачены.
– С нами все о'кей будет, Ма? – Бену с его кровати не были видны монеты. Он не знал, как мало их там.
Малютка Аластер сопел в своем ящике, дышал тихо и прерывисто. Ма поправила у него одеяло, потом подхватила Элис, которая, как всегда, крутилась под ногами. Она подошла к Бену, присела рядом с ним на кровать, знаком позвав Салли сесть с нею. Салли робко пристроилась на краешке кровати. Иногда ей казалось, будто она по-прежнему чувствует, как под кожей у нее извиваются лозы, и тогда она боялась позволять кому бы то ни было касаться ее.
– Теперь послушайте-ка, все вы, – заговорила мать. – Это Маккаева земля. Мы работали на ней, и мы будем продолжать работать на ней. – Она сжала ладонь Бена и крепко прижала к себе, полуобняв Элис с Салли. Салли неожиданно ответила на болезненное объятие, будто вцепляясь в свою семью, соскальзывавшую с лица мира сего.
– Нас с этой земли не сдвинуть, – повторила мать, уткнувшись в волосы Элис, словно то была правда.
Краем глаза Салли виделось ожидавшее их будущее: малютка Аластер умрет от пыльной пневмонии к концу года, землю отберут за просрочку платежей, ее мать наполовину сойдет с ума от горя, потеряв еще одну родную душу на земле, которая уже не годилась даже для могил. Они двинутся отсюда, это точно, как и должны бы двинуться, когда единственным иным выходом становится – ложись и помирай.
Салли чувствовала это будущее, и оно ужасало ее еще больше, чем увиденное в Доме Дуборта. Но она не сказала ничего. Вместо этого потянулась, взяла Бена за руку, словно бы так и по правде могло бы получиться, словно бы им по правде такое по силам.
Склонив голову, Салли произнесла ложь, какую от нее ждали:
– Мы продержимся, Ма, – поддержала она мать. – Вот увидишь.
Стесненная пустота
Джемма Файлс
Отмеченная премиями писательница в жанре ужасов, Джемма Файлс к тому же еще кинокритик, учительница и сценарист. Наверное, больше всего она известна своей серией книг о Таинственном Западе:
Ее книга
Зовут меня Джиневра Кохран, и пять лет назад я примерно года полтора как впряглась в лямку самозанятого уничтожителя насекомых, беспорядочно истребляя паразитов по заявкам одной частной подрядчицы, которая мотала меня с места на место, всякий раз избегая давать об этом отчет в своем гроссбухе. Работа в основе своей говенная (порой в буквальном смысле, всякий раз – в фигуральном), и я ничуть не преувеличиваю, говоря, что взялась за нее за неимением ничего получше.
Вы, поди, думаете: «Спорим, она точно на дури сидит, или пьянь, или то и другое разом». Что ж, угадали. Краткая версия и без того короткой истории, безо всяких досужих толкований такова: автокатастрофа, гибель лучшего друга, тяп-ляп излечение, болеутоляющие со спиртным плюс побочные эффекты от них, усеченное образование, проступки от мелких нарушений до приговора по особо тяжкому преступлению, повлекшему за собой довольно краткое заключение, облом кредита и штамп бывшей заключенной на моем резюме. Под конец это привело к событиям, о каких я поведу речь, чтобы наконец-то вырваться из этой общей провальной спирали, за что, оглядываясь назад, мне следовало бы быть признательной.
Моя последняя кормилица, Цилля, заявляла когда-то, что в конечном счете люди находят работу, для какой больше всего пригодны, как будто устройство на работу – что-то вроде процесса моральной перегонки или перековки, где приходится горбатиться, чтоб не облажаться. Цилля верила, что позволить себе работать только ради денег, обменивать время на наличность для того, чтобы уходить с концом смены и проводить остаток выходных в думах о чем-то, не имеющем отношения к утру понедельника, это все равно, что обманывать себя на уровне какого-то космоса: мол, наплевательское отношение к работе – это оскорбление вселенной, а значит, и нечего удивляться, когда карма, уязвленная такого рода намеренной порочностью, в ответ куснет тебя за задницу.
Работу морильщицы я получила через женщину, с какой в тюрьме повстречалась, буду называть ее Леонора. Занималась она средним образованием для взрослых и позже призналась, что по результатам наших контрольных прикидывала, кого из нас, отбывавших краткие сроки, стоило бы привлечь к ее маленькому побочному дельцу. Однажды она поведала мне, что у меня самые высокие оценки из всех проходивших через ее руки, только я более чем уверена: то была педагогическая завиральная хрень. Про борьбу с паразитами не скажешь, что это поприще сплошь гениев: такому любой болван научиться может, – и я в буквальном смысле имею это в виду, учитывая, до чего ж непроходимо тупы оказывались все, с кем мне доводилось паразитов морить. Я говорю о людях, никогда не читавших ничего длиннее надписи на обороте коробки с кашей быстрого приготовления или не способных подсчитать, в какую сумму выливаются пятнадцать процентов на чай, о людях, считавших, что мусульманин – это непременно нарушитель законов, о людях, называвших своих домашних животных «детками в шубках». С такими неплохо при случае сходить куда-нибудь выпить, когда одиночество делается совсем уж невыносимым, но только и всего.