Ричард Кадри – Дети Лавкрафта (страница 28)

Стены подвальные были сложены из камня, скрепленного неуклюже положенным раствором. Полом служила утрамбованная земля. Странное чувство вызывало это место, сырое и жаркое, а запах стоял такой, что вызывал у меня в памяти жилища зверей в зоопарке. В центре помещения стоял длинный антикварный стол, накрытый для пира, хотя тарелки и блюда на нем были завалены не столько едой, сколько грудами костей и черепашьих панцирей. Вокруг повсюду стояли софиты и фотокамеры на штативах. В этом-то помещении Рональд и снял большую часть фотографий, которые вам, видимо, знакомы, те самые, которые позже станут называть его «гротесками». Грубо сложенные стены видны на заднем плане некоторых уцелевших из них.

Догадываюсь, о чем вы думаете сейчас, и ответ мой: да, Рональд действительно опять фотографировал меня, когда в костюме, когда и в том, что мы привычно звали «раздевкой». Я даже позировала для некоторых из его гротесков, хотя они меня и не особо-то привлекали. Помню, на одном я была какой-то нимфой, выбивающейся из поддельного дерева: камера Рональда трюкачески обращала понемногу мою кожу в кору. Насколько мне известно, ни одно из этих изображений не уцелело в том, что произошло позже, и всего одно из них вообще снималось в подвале. Во мне стойко сидела, как я тогда расценивала, иррациональная неприязнь к этому помещению – с самой первой минуты, как я ступила в него.

Чего большинство почитателей не знают про Рональда, так это того, что, хотя они и сделали его известным, хотя сам он всегда и гордился ими, гротески были для него к тому же и постоянным источником разочарования. В чем дело, он никогда мне не объяснял (уж точно – не тогда), однако всякий раз, когда он проявлял пластину, я замечала, как в какой-то момент он смотрел на получившееся так, будто ожидал увидеть нечто иное, а потом улавливала на его лице проблеск разочарования, когда ожидаемого не оказывалось.

После покупки студии в Лагуна-Бич Рональд занялся привлечением своих, как он сам их называл, «белых ворон». Он написал о них в какой-то из своих книг: карлики и акромегалитические гиганты, дамы-толстухи и мальчишки с собачьими лицами. Голливуд к тому времени превратил сельские ярмарочные представления всяких уродцев в прибыльный бизнес, и фотографии пристрастий Рональда давали многим из их участников новую работу.

Сам он заявлял, что держит их рядом ради их «изобразительных возможностей», только это не объясняет, зачем он так много времени тратил на будущих колдунов и шарлатанов-священников неведомых культов. Порой в студии Рональда проходили сборища некоей группы, называвшейся «Обществом Серебряного Ключа», что-то вроде франкмасонов, но на голливудский лад.

С одним из таких я была знакома: навязчивый поклонник с фальшивым французским именем Дю Планте, кто здорово умел нести ту самую псевдомистическую тарабарщину, от какой просто тащились «общества» вроде этого. Он говорил, что «Как повелевать взглядом» Рональда – это больше, чем путеводитель по фотографии, что книга содержит секреты и формулы, применимые в настоящей магии. Я запомнила: звучало очень и очень похоже на то, что сам Рональд годами твердил мне.

«Почему колдуны и ведьмы-знахарки используют пентаграммы и свечи? – помнится, как-то раз спросил он меня. – Во внешних атрибутах есть сила – не в них самих, а в их расположении. Не сам по себе символ пятиугольника творит чудо или связывает, а его построение, геометрия. Если построение способно править взглядом, сердцем, умом, почему бы ему и не править чем-то гораздо большим?»

Хотя виделись мы с Рональдом чаще, чем до смерти моей мамы, никогда уже не появлялось то чувство полного согласия, какое мы разделяли, когда я была девочкой, и я никогда не задерживалась в его студии. Встречаясь в Лагуна-Бич, мы отправлялись ужинать в какой-нибудь притон, причем я надевала шляпу и очки, натягивала парик из запасов Рональда, чтобы не быть узнанной. Из всех его странных друзей всего с одним мне в самом деле удалось поладить, евреем-композитором, фамилия которого звучала как-то на немецкий лад, когда он родился, но когда он переехал в Голливуд, то сменил ее на Темпл и поменял «х» на «к» в конце своего имени – Эрик.

Так продолжалось некоторое время. Мой первый брак распался, я стала чаще появляться на телеэкране, чем в кино, потому что (глянем правде в глаза) внешность моя начинала увядать. Что стало бы чертой, какая картина оказалась последней со мной в главной роли, если бы в свое время я не снялась у Мериана в «Охотнике и добыче»? «Прелестная штучка, жаль, провалится».

Виделись мы с Рональдом по нескольку раз в месяц и оставались вполне близки, чтобы, когда он позвонил мне однажды ночью и заговорил голосом задыхающимся и все же невозмутимым (таким голосом мужчина говорит тогда, когда ему есть что сказать и сказать только тебе), я отправилась к нему. Шофера своего будить не стала, просто села в машину и покатила в Лагуна-Бич.

Рональд встретил меня у порога и тут же потащил в подвал. Обстановка в нем с того первого раза, когда я была там, изменилась, столы прибраны, теперь лишь стул с высокой спинкой одиноко торчал в углу. Софиты, фотокамеры и щиты оставались по-прежнему на месте, а на полу какой-то узор был вырезан в земле и залит мелом с солью. Уверена, вы уже гадаете, была ли то пентаграмма, так печальный факт таков, что я не могу вспомнить. Лишь круги внутри кругов с какой-то многоугольной фигурой посреди этого, еще надпись на языке, ни разобрать, ни понять которого я не смогла.

Точно не помню, что мы говорили, зато знаю: когда я попросила у Рональда объяснений, он лишь головой тряхнул, будто объяснить что-либо было превыше его сил. Он попросил меня попозировать для фотографии, помнится, я, должно быть, здорово разозлилась и сомневаюсь, чтоб мне удалось это хорошенько скрыть, однако он сказал, что доверяет мне, как не доверяет никому другому, и при этом было нечто такое в нем, что-то такое в его поведении, что заставило меня согласиться.

Он поставил меня рядом с нарисованным им на полу кругом: раздетой по пояс и в длинной черной юбке, обе руки подняты, словно я заклинаньем вызываю нечто из вышних сфер и в то же время в ужасе открещиваюсь от того, что сама же призываю. Рональд очень скрупулезно указывал, где мне стоять, какую позу принять, как руки выгнуть, какое направление взгляду придать. Казалось, ему целая вечность понадобится, чтобы кончить локотком подталкивать меня на место, добиться, чтоб все было так, как ему хотелось. Потом он отщелкал картинку – на том и конец.

Я ждала его наверху, пока он проявлял фотографию, стояла и смотрела в большие фасадные окна на Прибрежный бульвар, следила за время от времени проезжавшей машиной. Когда Рональд появился с фото, он прямо-таки весь излучал радость, словно мужчина, показывавший мне своего новорожденного сына. По-моему, я никогда не видела его таким счастливым. И он вручил мне изображение, я посмотрела на него. Сейчас уже не помню, что именно я ожидала увидеть, но в конечном счете всего лишь фотографию, всего лишь изображение сцены, поставленной им внизу.

Вот она я: стою с голой грудью, фотографическое искусство Рональда делает мою кожу безупречнее, чем есть на самом деле, одна рука выгнута, будто схваченная между притягиванием чего-то ближе и отталкиванием этого прочь, на лице моем нелепое выражение, как на рекламной фотокарточке. А вот и рисунок – расползается по полу, часть его теперь затенена, потому как там есть… что-то еще.

Нынче, все эти годы спустя, мне трудно описать это, трудно даже в памяти вызвать. Было оно волосатое и приземистое, с руками длиннее ног. Что-то вроде обезьяны, но и не похоже на нее. Кожистое наряду с тем, что волосатое, на мумию похоже, а в то же время похоже на скелет, только вывороченный какой-то, будто его из дерева вырезали, а не из тела он явился. На гориллу похоже, на марионетку похоже, на череп похоже. Выпученные глаза во все лицо напомнили мне одну из Рональдовых масок.

Я отшатнулась, едва не вырвав изображение из его руки. Спиной почувствовала холодное стекло окна, и, думаю, как раз это не дало мне развернуться и броситься бежать в ночь, или закричать, или в обморок упасть, как персонаж одного из фильма ужасов, в котором я снималась еще девочкой.

Само собой, он мог бы все это и сфабриковать. Существо это в конце концов было похоже на куклу, сходство его с масками, которые Рональд годами делал, сверхъестественно. Мог он и снять заранее фото какого-нибудь своего изделия, а потом как-то наложить изображения одно на другое. Я провела с ним бездну времени, но так и не вникла в его созидательный фотографический процесс, и одурачить меня было легко. Только не верю я, что он изображение сфабриковал. Не верю в это сейчас по причинам, которые станут очевидными, не верила и тогда. Еще и потому, что был он слишком горд, чтоб фабриковать, слишком гордился тем, что был способен сделать, чтобы притязать на такое, чего он не мог. О, не то чтоб он был выше приукрашивания истины. Если это отвечало его цели, он врал без зазрения совести, но он не стал бы лгать в своем фотографировании, мне не стал бы.

Более того, я не верила, что Рональд сжульничал с фото, потому что оно, как акробат какой-то, встало точно на место, придав смысл так многому из сказанного им в течение многих лет. Его постулат о том, что дело фотографа повелевать взглядом, сердцем, умом и, может, еще чем-то. Как он всегда убеждал студентов смотреть, а потом, раз уж они посмотрели, увидеть.