Ричард Кадри – Дети Лавкрафта (страница 25)
«Это еще что?» – спрашиваю.
В ответ молодой человек рассказал историю.
«Есть город, – начал он, – что стоит на берегу черного океана. Город древний, и у него много поселений по соседству. В одном из них есть церковь. Глазу не очень-то есть на что порадоваться: длинное низкое строение, стены которого потрескались, а входная дверь не запирается так, как должна бы. Все, что было ценного внутри: скульптуры известных художников, священные сосуды, отделанные золотом, мощи давно умерших святых – давным-давно были перевезены в более сохранные места или разворованы. Впрочем, если пройти по главному проходу до алтаря и обогнуть его справа, то найдешь в дальней стене дверной проем. Он закрыт тяжелой створкой, замок которой находится в превосходном состоянии. Если бы в вашем распоряжении оказался ключ от того замка и случись вам знать определенную последовательность слов, какие требуется бормотать, вставляя и поворачивая ключ, вы оказались бы на вершине пролета каменной лестницы. Она уходит вниз весьма далеко. Сойдя с нее, вы попали бы в коридор, идущий к большой, тяжелой двери, тоже запертой. Если у вас получилось добраться досюда, значит, скорее всего, у вас окажется ключ и от этого замка, и вы будете знать, какие надлежит произносить слова, вставляя и поворачивая этот ключ. Когда откроете дверь, то пред вами предстанет стена из белого материала, штукатурки, по-видимому. Однако стоит вам коснуться ее, как вы почувствуете, что она мягкая, теплая, только что не маслянистая. Материал излучает белое свечение, которое превосходит любой источник света, каким вы до сих пор пользовались. И он живой… или скорее – часть чего-то живого. Зовите это глазом, но таким глазом, какого не было никогда. Вам известен миф о правом глазе Одина? Он извлек его из глазницы, чтобы получить доступ к колодцу Мимира мудрого. Мимир, приняв глаз, бросил его в воду своего источника. Вообразите себе глаз божества, плывущий в темной воде. Вообразите себе глаз, огромный, как кафедральный собор, око, способное прозреть глубины галактики и бескрайние галактики за нею. Вообразите себе око, способное видеть то, что было, и то, что будет, а заодно и то, чего не было, нет и не будет, способное постигать все непредвиденное одновременно».
«Теперь, – продолжил молодой человек, – представьте, что вы являетесь к этому дверному проему с ножом невообразимой остроты. С таким лезвием, каким можно было бы срезать с поверхности этого великого ока тончайшие листы. Кто знает, сколько сумели бы вы настругать? Позже, вернувшись в свое жилище, вы собираете эти листы в книгу, помещаете между убранными в кожу обложками. Такая книга позволила бы читающим принимать участие в том, что прозревает око. Хотя читающим, не привычным к перспективе ока, будет казаться, что они живут в том, что видят. Кто-то, возможно, будет искать ответы на диковинные тайны. Кто-то, может, дерзнет отправиться сквозь время и пространство. Кого-то, вероятно, прельстят более скромные цели, и они примутся искать жизни, которые избавят их от тех или иных трагедий, безвременной кончины любимого человека, несбывшихся возможностей в любви. Настоящей редкостью оказались бы тот мужчина или та женщина, кто, полистав страницы такой книги, не исторглись бы из самих себя и не отдались бы иной перспективе, иной реальности.
«Но болезнь-то здесь при чем? – спросила я. – При чем седина?
«Отлученные от своего организма, – пояснил молодой человек, – страницы книги нуждаются в ином источнике силы».
«Во мне», – вздохнула я.
Если бы смогла я отложить книгу в сторонку и никогда больше не раскрывать ее, то, весьма вероятно, не замедлила бы поправиться. Седой клок волос у меня зарос бы. Однако если я вернусь к «Восполнению», то стоит ожидать, что состояние мое ухудшится. Молодой человек не ведал ни о ком, кто протянул бы с книгой больше одного года, а если быть совсем откровенным, заметил он, большинство сгорали в половину, если не в четверть этого срока.
«Зачем же Джордж Фарандж дал мне ее? Что я ему такого сделала?»
«Торг», – ответил молодой человек. Как он предположил, м-р Фарандж взял что-то у меня взамен.
«Он одним письмом интересовался… Только какой же, к дьяволу, это торг был? Я понятия не имела, что беру у него».
«Он и не утверждал, что это был честный торг, – сказал молодой человек. – А кстати, вы бы поверили мистеру Фаранджу, если бы он рассказал вам, что это за книга и что она творит?»
Замечание вполне справедливое. Я спросила, что мне делать дальше.
«Ничего», – донесся ответ. «Восполнение» было у меня. Я вольна была делать с ним все, что заблагорассудится.
«Он и его друзья не желают получить ее обратно?»
«Они получат книгу в подобающее время», – произнес молодой человек.
Минерва подняла стакан и допила его содержимое.
– Как видите, я вернулась к книге… к Ивонне, к жизни, какою мы не жили. Хотелось бы представить это как драматический выбор, только больше походило на то, что я попросту вернулась к прежнему. О, я держалась от нее подальше целых недели две, съездила, как и обещала себе, на Мэй-Кейп, сидела на пляже, латала прорехи нечитаного и ела в весьма прелестных ресторанах. И все то время из головы ни на миг не выходило:
То, что предполагалось как визит накоротке, растянулось на куда более долгое пребывание – почти на два дня. Что-то странное произошло с течением времени в ином месте: прошла почти полная неделя. Там мы пересматривали расписание посещений Ивонной врача, чтобы дать ей возможность попробовать себя в весенних забегах. Она создала команду. Мы с ее отцом повезли ее на праздничный ужин в «Плаца Дайнер».
Когда я оторвалась от книги на этот раз, у моего отражения в зеркале стало больше седины, появились заметные морщины на лбу, возле рта. Вернулось гриппозное состояние, еще хуже, чем было. Не скажу, что от вида своего я не вздрагивала, но удивление длилось недолго. Я привела себя в порядок, хорошо поела и вновь вернулась к «Восполнению», к тому, что уже начала считать своей
Я следила за тем, как моя дочь выигрывает забеги. Помогала ей выбрать платье для выпускного. Видела, как позже ее включили в команду университета. Мы проделали семейное путешествие во Францию. Я помогала ей выбрать вуз. Она остановилась на Пенроузе, где углубленно занималась экономикой. Закончила колледж, переехала в город, работала в некоммерческой организации. Перешла оттуда на работу в ООН. Встретила парня из Кении. Отцу ее парень вполне понравился, мне с ним никак не удавалось поговорить всерьез. Впрочем, Ивонна была счастлива с ним, так что, когда она заехала сообщить, что они обручились, я кричала и изображала восторженную мамашу. Я боялась, что они уедут в Найроби, где жила его родня. Они не уехали, а обосновались в Уэстчестере. У них было двое детей: девочка, Тоня, и мальчик, Рубен. Все трое, а потом и четверо приезжали на праздники, а мы с отцом Ивонны наведывались к ним так часто, как только могли, не испытывая их терпения.
– Ну, разве не говорит во мне чья-то бабушка? – улыбнулась Минерва. – О той жизни я могу целый день рассказывать. А эта жизнь… что сказать, она не так приятна. Изменения в моей наружности очевидны: люди, с которыми я двадцать лет проработала бок о бок, не узнают меня. Большую часть из последних шести месяцев я промучилась с болями. Во-первых, артрит, от которого мои бедра и плечи огнем горят. Аспирин помогает на время, потом мне приходится записываться к врачу. В кабинете своей докторши я частый посетитель: так и кажется, что если я не с Ивонной, значит, я у доктора Цитеры. Она выписала мне рецепт на что-то, снимающее боль в суставах, а еще на какую-то кальциевую добавку от остеопороза, который сама же и выявила. Мои кости обратились в горючий хворост. А вскоре после этого дали о себе знать почки, а сахар в крови взлетел как угорелый. Пью еще больше пилюль, и это как-то помогает бороться со всеми болячками, однако никакие пилюли ничего не могут поделать с атрофией моих мышц, я таю, как лед под солнцем. Врач мой убеждена, что я страдаю от патологического состояния, являющегося корневой причиной всего остального, одно из тех редких заболеваний, что вызывают преждевременное старение. Когда анализы состояния моей печени вернулись плохими, д-р Цетера отправила меня в Олбанский медицинский центр на консультацию к специалисту. Я благодарна ей за заботу, правду сказать, мне не по себе от невозможности сказать ей, что она права: у всех моих расстройств один общий источник. Впрочем, какое бы благо свершилось, если бы объяснила я свое телесное дряхление следствием продолжающегося общения с книгой, страницы которой были нарезаны с невообразимого ока? Врач добавила бы к списку моих симптомов еще и слабоумие. Как смогла по-доброму, я отказалась от поездки в Олбани, бормоча извечное старушечье присловье про то, что мое время ехать придет, когда наступит мое время уходить, его я часто слышала от своей бабушки в последние месяцы ее жизни. Радости врачу это не доставило, но к решению моему она отнеслась уважительно.