Ричард Кадри – Дети Лавкрафта (страница 22)

Когда входила, какая-то игра света будто на мгновение раздвоила ее, словно бы ее отражение в зеркале сошло со стекла и пошагало рядом с нею. Закрыв глаза, я тряхнул головой. Когда глянул вновь, то увидел одну Минерву, несущую в одной руке большую фотографию в рамке, а в другой – тонкую, переплетенную в кожу книгу. Подойдя ко мне, протянула фото, которое я взял.

– Моя Ивонна, – пояснила.

Минерва прошла к удобному креслу, осторожно опустилась в него. Благополучно усевшись, положила книгу на колени и потянулась за стаканом.

Врученное мне фото было плечевым портретом девочки-подростка, какие штампуют в большинстве школ каждую осень: размытый фон, изображающий золотисто-оранжево-красную осень. Ивонна Бэйкер уныло улыбалась в объектив, зубы в ограде брекетов, глаза скрыты за толстыми, круглыми стеклами очков. На лбу россыпь прыщей. Волосы, черные, вьющиеся, забраны в пучок, нижние концы которого доходили до подбородка. На девочке была блузка, широкие белые и персиковые полосы которой делали одежду по виду шире, чем она была на самом деле. Мне вспомнились собственные, такие же ужасные школьные фото, вид многострадального сожаления, какой я принимал на них.

– Она прелестна, – произнес я, поднимаясь, чтобы вернуть портрет Минерве.

– Благодарю, – отозвалась она. И положила фото лицом вверх на свой край столика. – Она так не думала… говорила, что страшная, уродина. Я никогда не принимала ее всерьез. Так ведь всякая пятнадцатилетняя девочка говорит, верно?

– И каждый мальчик.

Минерва кивнула.

– Я прибегала к тем же клише, какими меня мама утешала. Гадкие утята превращаются в прекрасных лебедей, говорила. Стоит только подождать. В любом случае в зачет идет лишь то, что у тебя внутри, в душе. Ничего такого со мной не произошло, не знаю, с чего я воображала, что с ней это получится. Мы уповаем на эти банальности, потому что боимся глянуть правде в глаза. Ужасное время! Люди станут теперь еще более жестокими к тебе, чем когда бы то ни было прежде. Мало что остается, кроме как терпеть. Все, что есть у меня, это моя любовь, чего, боюсь, никак не хватает.

Она вздохнула.

– Не очень понимаю, как она дошла до героина. Полагаю, ответом на «зачем?» было приспособиться, а еще и даруемое им облегчение. Не знаю, кто ее приохотил к нему, когда она стала употреблять наркотик, откуда брала деньги на него. Я не обратила внимания ни на один тревожный признак. Как что-то подобное возможно, верно? Так мой бывший муж талдычил: «Как это ты могла не знать?» Ты, не мы. Ее нашли в девчоночьем туалете за неделю до Валентинова дня, бесчувственную. Вызвали «Скорую», те помчали ее на другой берег, в Пенроуз. Ее подключили ко всяким аппаратам, но мозг уже бездействовал. Пару дней мы ждали, а потом мы… я приняла решение дать ей уйти.

– Глубоко вам сочувствую, – сказал я.

– Благодарю, – ответила она. – После этого все пошло наперекосяк. Брак мой распался, и почти все друзья приняли сторону моего бывшего. Его головорез-адвокат оказался лучше моего головореза-адвоката, так что, когда дом был продан и наша собственность поделена, он меня обошел. С радостью сказала бы, что мне все равно, только было не все равно. Меня бесило, что он так устроил, будто смерть Ивонны – это моя вина, ее и его сопутствующий ущерб от моих профессиональных притязаний. Можете такому поверить? Когда он со своим адвокатом обошли нас с моим адвокатом, это было… я понимала, что он выставит это доказательством правоты его версии событий… своего рода осовремененным судебным единоборством[11]. Это было нелепо, разумеется, если не считать того, что большинство наших друзей так это и восприняли. Да и я, полагаю, тоже, немного. Или… я вся была на нервах, это правда.

Мне не хотелось стать одной из тех, чей нрав и облик определяют трагедии. И прежде всего не хотелось, чтобы кто-то говорил про меня: «А-а, Минерва Бэйкер, она уступила свою дочь наркотикам», – или: «От нее муж сбежал с молоденькой». Я бросилась в работу. Выбивала новые фонды для библиотеки, расширяла научный каталог, обновляла кино- и видеоресурсы. Я уговорила Веронику Кройдон передать нам коллекцию викторианских книг и артефактов ее покойного мужа. Я составляла расписания лекций, обсуждений книг, кинопросмотров. Рискую прослыть нескромной, я сделала Джейкобсовскую библиотеку первой среди университетских библиотек Среднегудзоновой долины.

– Да, это вам удалось, – кивнул я.

– Впрочем, и этого было мало. Под конец руководства библиотекой мне удалось пробить одно дело – зал Герберта Коулмана.

– Какой зал?

– Герберта Коулмана. Он находится в старом здании библиотеки за Старым Главным корпусом университета. В последний раз, когда я проверяла, его использовали на курсе фотографии как темную комнату. Герберт Коулман был ректором колледжа, когда тот был еще педагогическим училищем. После его смерти в возрасте 104 лет залу было присвоено его имя. Всякий раз, когда студентам попадалось на глаза имя Коулмана, они думали о нем, и память о нем сохранялась.

Если не считать того, что не сохранялось. И случай с ним не единственный. В кампусе Хагенота пруд пруди табличек с посвящениями то дерева, то помещения, то здания памяти бывших студентов, преподавателей, администраторов. Единственное имя, о каком еще могут что-то рассказать, это Гарриет Джейкобс, и это потому, что она была писательницей. Остальные же… вы понимаете: они что-то значили для кого-то… но только и всего. Выживает лишь чувство. Можно посадить в мою честь дерево, классную комнату назвать залом Минервы Бэйкер, только в конце концов меня ждала бы та же судьба, что и бывшего ректора.

Будь Ивонна жива, сомневаюсь, чтобы это все много для меня значило, если вообще хоть что-то. Изречение, что в детях твоих пребывает твое бессмертие, вполне верно. Только в живых ее не было. От моей дочери осталась лишь ее смерть, пространство, оставленное ею в мире сем.

Минерва подняла стакан и попробовала его содержимое.

– Что ж, – сказала, – полагаю, что это чуть больше того, что вы ожидали.

Я не знал, что сказать.

– Чуть больше, чуть меньше. – Она отпила из стакана во второй раз. – Все это никак не объясняет, почему я так выгляжу, впрочем, это можно бы считать подходом к теме. Непосредственная же причина моего истощения, вот она, здесь, – произнесла она, хлопнув по книге на своих коленях. Отметив, что по формату книга больше обычного: скорее с журнал, чем с книгу в твердом переплете, – что переплетена она в кожу в цвет размякшего сливочного масла, я не очень-то обращал на нее внимание. Когда же ладонь Минервы коснулась обложки, на какие-то кратчайшие мгновения, готов поклясться, что старушка пропала, что вместо нее, сидящей в кресле, оставался лишь наполненный пустотой ее силуэт. Впрочем, она до того быстро вновь оказалась на месте, что я счел это глюком, сбоем восприятия. Минерва заговорила:

– Тот, кто рассказал мне о ней, называл ее «Восполнением».

– Что это значит?

– Дал ее мне не он. Нет, то был другой человек… звали его Джорджем Фаранджем. Глядя на него, такого не скажешь, но он был стар. Намного старше, чем я… чем я стала. Годы свои он носил с легкостью, так же ладно, как и блейзер цвета морской волны, в каком он появился в дверях моего кабинета. Это было недель, может, за шесть до моего ухода. Этого посетителя направили ко мне из приемной: он просил показать ему рукопись из коллекции Кройдона. Люсиль послала его переговорить со мной. Он казался карандашным наброском: линии скул, подбородка, лба словно бы нечеткие, как будто бы сам человек находился там не полностью. Единственное, что было видно в нем четко, это глаза. Бледные, почти лишенные цвета, о каком упоминать стоило бы, зато они просто огнем жгли из глазниц. Если бы он был наброском, тогда глаза его смотрелись просто дырками, проткнутыми в бумаге, а сквозь них сияло бы пламя паяльной горелки. Все остальное: дорогой костюм и туфли, заботливо подстриженный клинышек бородки, гладко зачесанные назад волосы – было декорацией.

Он пришел, сообщил Джордж Фарандж, поскольку до слуха его дошли известия (это так он выражался: «До слуха моего донеслось словцо»), что покойному профессору Кройдону удалось приобрести письмо, которое писатель Уилки Коллинз написал своему приятелю, писателю Чарльзу Диккенсу, о посещении парижских катакомб. Я представить себе не могла, откуда этот человек мог почерпнуть такие сведения. Большая часть коллекции Кройдона все еще находилась в ящиках в одном из конференц-залов, дожидаясь каталогизации. «Мистер Фарандж был знаком с Роджером Кройдоном?» – спросила я.

Такого удовольствия он был лишен, ответил гость. О местонахождении письма он узнал лишь после безвременной кончины профессора, к своему стыду, поскольку иначе он с удовольствием воспользовался бы возможностью пригласить его в свой восхитительный дом. (Роджер Кройдон жил в обширном квартале Основателей в доме «Бельведер».)

Мне все еще не было ясно, каким образом посетитель узнал об этом документе. Не была я уверена и в том, какое это имело значение. Положим, я согласилась бы отыскать письмо, положим, я его нашла бы и позволила ему взглянуть на него, только я и не подумала бы позволить ему уйти с ним из библиотеки. Попробуй он отобрать его у меня, так сила была бы на моей стороне: весом я превосходила его по меньшей мере на пятьдесят фунтов[12]. Тоненький… такой хрупкий, мне казалось: разок вдарить, так он в пыль рассыплется. Я весьма хорошо представляла, где лежит письмо, да и дел других у меня было не так много: Хайдеки уже успела взять на себя большую часть моих повседневных обязанностей. Не вправе что-либо обещать, сказала я, но я посмотрю. Фарандж поблагодарил меня.