Ричард Хьюз – Крепкий ветер на Ямайке (страница 11)

Впрочем, вскоре неудобные Кайманы остались позади, и был взят курс на Пинос, большой остров в заливе у берегов Кубы. Один из матросов, по имени Кёртис, как-то потерпел здесь кораблекрушение: историй про этот случай у него было не счесть. Место тут не слишком приятное: малонаселенное и покрытое лабиринтом древесных зарослей. Единственная доступная пища — плоды одного из деревьев. Есть тут еще и некие бобы, выглядят они соблазнительно, но на поверку смертельно ядовиты. Крокодилы здесь, по словам Кёртиса, были такие лютые, что загнали его самого и его товарищей на деревья. Единственным способом избавиться от них было бросить им на растерзание свои шапки, а кто посмелее, калечили их ударами палок по промежности. Было там также великое множество змей, в том числе один из видов боа.

Течение у острова Пинос имеет направление строго на восток, поэтому “Клоринда”, чтобы ее не снесло, держалась у самого берега. Они миновали мыс Корриентес, похожий, если видишь его впервые, на пару холмиков, выросших из моря, они миновали Голландскую Косу, известную под именем Фальшивый мыс Сан-Антонио, но тут должны были на некоторое время приостановиться, как писал в своем письме капитан Марпол, и не смогли обогнуть подлинный мыс того же названия. Пытаться обогнуть мыс Сан-Антонио, когда дует северный ветер, — напрасная трата сил.

Они дрейфовали в виду этого длинного, низкого, скалистого, безлесного выступа, которым кончается огромный остров Куба, и ждали. Они подошли к нему так близко, что лачуга рыбака на его южном берегу была ясно различима.

Для детей эти первые несколько дней на море пронеслись, будто беспрерывное цирковое представление. Нет других таких механизмов, придуманных ради целей трезвых и практических и в то же время настолько пригодных для игры, как корабельный такелаж; и добрый капитан, как миссис Торнтон и предполагала, был склонен предоставить детям полную свободу. Началось с лазания по ступеням выбленок по матросской команде, с каждым разом все выше и выше, пока Джон не добрался до самой реи и осторожно ее не потрогал, потом крепко ее обхватил, и вот уже уселся на нее верхом. Скоро и Джон, и Эмили уже бестрепетно взбегали по выбленкам и с важным видом прохаживались по рее (как будто это обыкновенная столешница), но проходить далеко по рее не разрешалось. А обучившись бегать по выбленкам, особенно полюбили валяться в той сетке из тросов, цепей, стяжек, которая простирается снизу от бушприта и по обеим его сторонам. Освоиться здесь — вопрос привычки. В ясную погоду можно тут по желанию и лазать, и пребывать в покое: стоять, сидеть, висеть, раскачиваться, лежать — то на той стороне, то на этой, и при этом для особого твоего удовольствия пена синего моря выхлестывает вверх, так что почти всегда ее можно коснуться; и еще тут есть неизменный и никогда не надоедающий спутник — большая белая деревянная дама (собственно, Клоринда), она с такой легкостью несет на своей спине все судно, и в коленях у нее журчит и булькает, а трещины на ней почти совсем замазаны неимоверным количеством краски, и она куда больше любой настоящей женщины.

Посредине было нечто вроде копья с древком, закрепленным напротив нижней стороны бушприта, и с острием, направленным вниз, перпендикулярно к поверхности воды — гарпун для дельфинов. Тут любила висеть старая обезьяна (с болячкой на хвосте), болтая в воде коротким обрубком, еще не съеденным мучительным раком. Обезьяна не обращала внимания на детей, а они на нее, и тем не менее обе стороны все больше привязывались друг к другу.

Какими маленькими выглядели дети на корабле среди матросов! Они как будто принадлежали к другому виду существ! И все же они были такими же живыми созданиями, и все у них было впереди.

Джон, со своей пухлой веснушчатой рожицей и неистощимой энергией.

Эмили, в огромной шляпе а-ля пальмовый лист, в бесцветном хлопчатобумажном платьице, обтягивающем ее тщедушную, живую, озорную фигурку; у нее худенькое, почти лишенное выражения лицо; темно-серые глаза, сощуренные так, что блеск их почти не виден, но все же иногда невольно загорающиеся; и действительно красивые, скульптурной лепки губы.

Маргарет Фернандес, дылда (по меркам этих карапузов; ей только что сравнялось тринадцать), с лицом квадратным и бледным, вечно спутанными волосами и изысканными нарядами.

Ее младший брат Гарри, в силу какого-то атавизма — вылитый испанец в миниатюре.

И младшие Торнтоны: Эдвард, мышиной масти и с общим мышиным, но симпатичным выражением; Рейчел, с густыми короткими золотистыми кудряшками и толстеньким розовым личиком (мастью в Джона, но пожиже); и последняя, Лора, самая необычная из трех малявок, с густыми темными бровями, большой головой и срезанным подбородком; Творящий Дух, создавая ее, кажется, был в состоянии слегка истерическом; да, эта Лора, решительно, воплощение концепции серебряного века.

Когда северный ветер стих, скоро наступил почти мертвый штиль. Утро, когда они наконец обогнули мыс Сан-Антонио, было жаркое, ослепительно жаркое. Но на море никогда не бывает душно, там скверно другое: если на суше тенистая шляпа защищает вас от солнца, то на воде ничто вас не защитит от этого второго солнца, которое светит вверх, отраженное в воде, пробивает любую оборону и обжигает непривычную кожу снизу. Бедный Джон! Кожа у него спереди на шее и на подбородке покраснела и пошла пузырями.

С того места на глубине двух морских саженей начинается белесая отмель, изгибающаяся от севера к северо-востоку. Внешний ее край четко очерчен и обрывается круто, и в хорошую погоду можно провести судно вдоль нее на глазок. Она кончается Блэк-Ки — скалой, встающей из воды, как остов корабля. За нею расположен пролив, сложный для кораблевождения, так как дно его покрыто рифами и скалами, а за ним снова начинается риф под названьем Колорадос, первый в длинной цепи рифов, идущих вдоль берега в северо-восточном направлении до Хонде-Бэй, а это две трети пути до Гаваны. С внутренней стороны этих рифов проходит запутанный Канал де Гуанигуанико, пролив, обеспечивающий самый западный выход из них, а вдоль него расположено несколько маленьких и довольно сомнительных портов. Но океанские суда, что и говорить, избегают этого ящика, набитого сюрпризами, и “Клоринда” предусмотрительно шла на хорошем отдалении к северу, с достойной неторопливостью держа курс на открытую Атлантику.

Джон сидел у камбуза с матросом по имени Кёртис, и тот посвящал его в замысловатую и таинственную историю о некоей Голове Турка. Юный Генри Марпол стоял за штурвалом. Эмили мельтешила кругом — не заговаривая, но все время отираясь около него.

Все остальные матросы собрались в круг на баке, так что кроме их спин ничего видно не было. Но по временам раздавался общий гогот, вся группа колыхалась, и было ясно, что они там что-то затеяли.

Немного погодя Джон пошел к ним на цыпочках посмотреть, что там такое. Он впихнул свою круглую голову у них между ногами и протискивался вперед, пока ему не стало все видно так же хорошо, как будто он пришел сюда первым.

Выяснилось, что матросы решили для смеху накачать старую обезьяну ромом. Сперва они дали ей кусок бисквита, пропитанный ромом, потом стали макать тряпки в жестянку с пойлом и выжимать их ей в рот. Затем попытались заставить ее выпить, но этого она делать не захотела — только зря потратили немало спирта.

Джон почувствовал смутный ужас от всего этого, хотя, конечно, не догадывался, что за этим кроется.

Несчастный зверек трясся, стучал зубами, вращал глазами и что-то лопотал. Полагаю, это зрелище должно было казаться одновременно и мучительным, и забавным. Иногда спирт вроде бы совсем его одолевал. Но только один из матросов уложит его на верх старого бочонка из-под говядины, как — опля! — он уже снова очнулся и с быстротой молнии пытается сигануть по воздуху у них над головами. Но обезьяна — не птица: они каждый раз ловили ее и вновь принимались подпаивать.

А Джон был теперь так же не в силах отказаться от участия в этой сцене, как и сама обезьянка Жако.

Было поразительно, сколько спирта может поглотить этот маленький иссохший зверек. Он был, конечно, пьян — безнадежно, безумно, до полного помрачения пьян. Но он не был парализован, даже сон его не брал, и казалось, ничто не может взять над ним верх. Наконец они оставили свои попытки. Притащили деревянный ящик и сделали с краю прорезь, потом положили обезьяну на верх бочонка, быстро нахлобучили ящик сверху, и после множества маневров ее гангренозный хвост был просунут сквозь прорезь. С анестезией или без, но к операции на нем можно было приступать. Джон замер, широко раскрыв глаза, не в силах оторвать взгляда от этого непристойно изгибающегося огрызка, который один только и оставался на виду, краем же глаза он видел громогласных хирургов и вымазанный дегтем нож.

Но в тот самый миг, когда лезвие коснулось плоти, узник с ужасающим визгом вырвался из своей клетки, скакнул на голову хирурга, с нее подскочил высоко в воздух, схватился за ванту, стягивающую фок-мачту и форштевень, — и в одно мгновение взлетел вверх по носовому такелажу.

Тут начался шум и крик. Шестнадцать мужчин занялись воздушной гимнастикой, пытаясь поймать одну несчастную, старую, пьяную обезьяну. Зверек же был пьян как сапожник, и зол как черт. Его поведение менялось от диких и жутких прыжков (это была какая-то вдохновенная гимнастика) до скорбного расслабленного мотания на туго натянутом канате, который грозил в любой момент катапультировать его в море. Но даже в эти минуты они никак не могли его схватить. Не удивительно, что теперь все дети стояли внизу на палубе, на самом солнцепеке, широко раскрыв глаза и рты, пока их запрокинутые головы почти уже не начали отваливаться, — такая это была Бесплатная Ярмарка, такой Цирк!