Ричард Форд – Канада (страница 40)

— Да, мэм, — сказал я.

Голос ее звучал нормально — так, будто она может сию же минуту выйти из камеры и начать прогуливаться, беседуя с нами, по коридору. Встреча с ней поразила меня сильнее, чем встреча с отцом, отнюдь не производившим впечатление человека, которому в тюрьме ну никак не место. И при этом чувствовал я себя здесь каким-то ненужным, неспособным просто смотреть на вещи. У меня не шло из головы ее обручальное кольцо, однако спрашивать о нем я не хотел.

— Когда ты отсюда выйдешь? — требовательно спросила Бернер. Она плакала, но старалась удерживать слезы.

— Какое-то время мне здесь пробыть придется, — ответила мама. — Мы с моей подругой как раз об этом и говорили.

Она оглянулась на крупную женщину, которая лежала лицом к стене, дыша глубоко и размеренно. Одна ее нога покоилась поверх другой.

— Я пыталась дозвониться до вас, — продолжала мама. — Мне разрешили позвонить только один раз. Вы не ответили. Наверное, выходили куда-то.

Она поморгала, глядя на нас сквозь очки. От нее пахло потом. Обычный ее запах. А от тюремного наряда мамы веяло накрахмаленной чистотой.

— Что теперь будет с нами? — спросила Бернер. Слезы уже текли по ее щекам, подбородок подрагивал. Снаружи, на улице, проезжали мимо тюрьмы машины. Одна из них загудела. Это «снаружи» находилось так близко от нас. Мне не хотелось, чтобы Бернер плакала. Слезами ничему не поможешь.

— Куда мы поедем? — спросил я, вспомнив о мисс Ремлингер, которая должна была приехать и забрать нас из дома.

— Увидите. Это будет для вас сюрпризом. Чудесным. — Мама улыбнулась, покивала. — Я спасла вас обоих. Милдред вот-вот приедет за вами. Странно, что до сих пор не приехала.

Сквозь решетчатые двери в коридор вошел сопровождаемый еще одним полицейским молодой мужчина в светло-коричневом костюме, с кейсом в руке. Он направился было к нам, но остановился у камеры отца. Из нее высунулась отцовская рука. Молодой человек пожал и потряс ее. Отец засмеялся, сказал: «Хорошо, хорошо». Увидев, как этот мужчина разговаривает с отцом, я подумал, что связь между нашими родителями ослабла. Возможно, поэтому маме и стало легко. Что-то покинуло ее. Бремя.

— Вам не кажется, дети, что пора домой возвращаться? — сказала она сквозь прутья решетки.

Луч позднего утреннего солнца проник в ее камеру Мама отпустила наши ладони, улыбнулась. Мы еще и двух минут не пробыли рядом с ней. И не сказали ничего, способного хоть что-то изменить. Не знаю, впрочем, на что мы рассчитывали.

— Ты нас не любишь? — спросила, борясь со слезами, Бернер. Я посмотрел на сестру, дернул ее за руку. Она совсем пала духом.

— Конечно, люблю, — ответила мама. — Вот уж о чем вам беспокоиться не стоит. На это вы положиться можете.

Она потянулась маленькой ладошкой к лицу Бернер, но та не подступила ближе к решетке. И ладонь мамы повисла в воздухе, на миг.

— Ты собираешься покончить с собой? — спросил я. Табличка с красными буквами маячила прямо перед моими глазами. Я не мог выбросить ее из головы. Этого вопроса я никогда еще никому не задавал — только теперь, маме.

— Разумеется, нет.

Она покачала головой. Взглянула на окно за нами. Мама солгала. Она же покончила с собой в Северной Дакоте и, вполне возможно, именно в тот день, в тюрьме, как раз и пришла к мысли об этом.

— Я ведь тебе говорила, — продолжала она. — Я человек слабый.

Разговаривавший с нашим отцом мужчина в коричневом костюме произнес:

— Ну ладно. Почитайте пока. Мне нужно переговорить с вашей лучшей половиной.

И щелкнул замком кейса, закрывая его. Он отдал отцу какие-то документы, чтобы тот их подписал.

— Она же из мухи слона делает, — донесся до нас по коридору голос отца.

— Разумеется. Как и многие другие.

Молодой человек рассмеялся и направился к нам, каблуки его резко щелкали, ударяя о бетон.

Наш полицейский, подступив сзади ко мне и Бернер, сказал:

— Это адвокат ваших родителей, ребятки. Надо дать ему поговорить с вашей мамой. Вы приходите еще, попозже. Я вас пропущу.

Бернер взглянула на приближавшегося к нам адвоката и плакать мгновенно перестала. Мама улыбалась нам. В глазах ее стояли слезы. Я это видел.

— Я решила написать кое-что, — сказала она мне, кивая так, точно эта новость должна была меня обрадовать.

— Что? — спросил я.

Полицейский положил руку мне на плечо, потянул к себе.

— Точно пока не знаю, — ответила мама. — Во всяком случае, это будет трагикомедия. Вот прочитаешь и скажешь мне твое мнение. Ты мальчик умный.

— Вы правда банк ограбили? — спросила Бернер.

Мама ее словно и не услышала. Полицейский повел меня и Бернер к выходу из коридора, чтобы мама могла побеседовать с адвокатом. Пробыть здесь ей оставалось совсем недолго. Больше я никогда ее не видел, хоть и не знал в то время, что это свидание — последнее. Иначе сказал бы ей намного больше. Я жалел, что Бернер спросила ее насчет банка, этот вопрос расстроил маму.

Направляясь к выходу, мы снова прошли мимо камеры отца. Он лежал на драном матрасе, ступнями в носках к стене, держа в руке пачку документов и читая один из них. Должно быть, мы заслонили ему свет, потому что он полуприсел и оглянулся на нас.

— Порядок? — спросил он, помахав нам бумагами. — С мамой повидались?

Остановиться полицейский нам не позволил. Я на ходу ответил:

— Да, сэр.

— Вот и хорошо. Я знаю, она вам обрадовалась, — сказал отец. — Вы сказали ей, что любите ее?

Я ей этого не сказал, а следовало бы.

— Сказали, — ответила Бернер.

— Ну и молодцы, — сказал отец.

Вот и весь разговор, на какой у нас хватило времени. Я много раз думал потом, поскольку и отца никогда больше не видел, что сказанное нами было лучше, чем правда.

38

О том, насколько незначащими мы были людьми и что представлял собой Грейт-Фолс, можно судить уже по тому, что ни один человек к нам не заглянул, никто не пришел, чтобы забрать нас и отвезти в какое-нибудь безопасное место. Ни люди из Управления по делам несовершеннолетних. Ни полицейские. Ни какие-нибудь попечители, пожелавшие взять на себя ответственность за наше благополучие. Никто даже дом не обыскал, пока я в нем оставался. А когда никто ничего такого не делает — просто не замечает тебя, — и люди, и явления быстро забываются, их словно уносит ветер. Что и произошло с нами. Отец был не прав во многом, но не относительно Грейт-Фолса. Жители этого города просто не желали нас знать. И, если бы мы исчезли, их это только обрадовало бы.

Домой мы с Бернер возвращались в тот понедельник другим путем. Да мы и чувствовали себя по-другому — ощущая, возможно, что стали свободнее, каждый по-своему. Миновав почтовую контору, мы вышли на Сентрал и направились к реке — мимо баров, ломбардов, зала для игры в боулинг, «Рексолла» и магазина, в котором я покупал шахматные фигуры и посвященные пчелам журналы. Улица была оживленной, наполненной шумом машин. Но, опять-таки, я не ощутил на себе ни единого взгляда. Занятия в школах еще не начались. Мы не бросались в глаза. Мальчик и его сестра идут под солнцем и легким ветром по мосту, река внизу светла и роскошна в это позднее августовское утро, и никому даже в голову не приходит: вот они, те самые дети, чьих родителей посадили в тюрьму; о них надо заботиться, их надобно оберегать.

Дойдя до середины моста, мы остановились, чтобы понаблюдать за пеликанами, скользившими и парившими над рекой. Неподалеку от нас, там, где из воды выступала у берега полоска желтого песка, плавали лебеди. Мы последили за каноэ с двумя гребцами, направлявшимися вниз по реке к трубе плавильни и мосту Пятнадцатой улицы. Бернер, выйдя из тюрьмы, надела темные очки и всю дорогу молчала, не сказав ни слова о нашей маме или об отце. Она стояла на мосту, под которым плавно текла Миссури, сухой ветерок играл ее спутанными волосами, поднимая их и роняя, пальцы Бернер крепко сжимали железные перила, как будто мост был поездом, который вот-вот отойдет от платформы. Она выглядела юной, слишком юной для того, чтобы уйти из дома и зажить своей жизнью. Нам было по пятнадцать лет. Однако наш возраст ничего на самом-то деле не значил. Мы имели дело с несомненными фактами, к возрасту нашему никак не относившимися.

Странно, однако ж, что именно заставляет нас задумываться о правде. Она так редко проступает в событиях нашей жизни. Я в то время думать о ней перестал — на какой-то срок. Мне представлялось, что различить за фактами тонкие подробности правды невозможно. Если в жизни и существует некий тайный замысел, она почти никогда света на него не проливает. Гораздо легче думать о шахматах — истинный характер каждой фигуры неизменно определяет предназначенный ей путь, каждой из них движет высшая сила. И в ту минуту я пытался понять, не были ль мы — Бернер и я — точь-в-точь такими же: маленькими неизменяющимися фигурками, которыми правят силы намного большие нас. Я решил, что нет, не были. Нравилось это нам или не нравилось — и даже знали мы об этом или нет, — но отныне мы отвечали за себя только перед собой, не перед неким превосходившим нас величиною замыслом. И если характеры наши неизменны, они в конечном счете проявят себя.

За годы, прошедшие с тех пор, я твердо понял, что каждую ситуацию, в которой участвуют люди, можно поставить с ног на голову. Все, что мне преподносят как правду, может ею и не быть. Каждый столп веры, на котором зиждется наш мир, может в любую минуту рассыпаться, а может и уцелеть. И ничто не остается таким, каково оно есть, на долгий срок. Понимание этого, однако ж, не обратило меня в циника. Циник верует в невозможность добра, а я по собственному опыту знаю точно: добро существует. Я просто ничего не принимаю на веру и стараюсь оставаться готовым к любым близящимся переменам.