Ричард Форд – Дресс-коды. 700 лет модной истории в деталях (страница 16)
По данным Беннет и Макшефри, кроссдрессинг «настолько указывал на сексуальную доступность женщины… что, когда в конце шестнадцатого века распространились книги с описанием моды, типичную венецианскую куртизанку описывали одетой в короткие мужские штаны под женскими юбками». Но в случаях с женщинами, переодетыми в мужчин, существовали практические, а не эротические причины для кроссдрессинга. Женщины не допускались ко многим видам работ, для них были недоступны публичные увеселения, они могли стать жертвой нападения. Независимым женщинам кроссдрессинг давал много преимуществ[127].
В конечном счете кроссдрессинг был одним из способов использования формирующегося словаря моды, чтобы создать отличную от других визуальную личность. Одежда отражает личность, только используя четкие символы социального статуса и сочетая их особенным образом, и тем самым демонстрирует, что есть не только статус, но и уникальный индивид. По мере того как мода получала широкое распространение, такое ниспровергающее каноны использование одежды стало более привычным и… более опасным.
Запреты на кроссдрессинг[128] Средних веков и эпохи Возрождения, как и другие дресс-коды того времени, были направлены на то, чтобы усилить традиционное значение одежды, то есть чтобы платье обозначало женское тело, а штаны, надетые под доспехи, обозначали мужское тело. Жанна д’Арк нарушила коды, согласно которым одежда обозначала половую принадлежность, и разрушила вестиментарный символизм, который отличал добродетельные тела от грешных. Использовав условные значения одежды необычным способом, она создала непохожую на других, современную личность, которая завораживала современников и все еще привлекает нас сегодня. Поступив так, она стала первой в истории жертвой моды.
Зарождение моды в конце Средневековья отражало и провоцировало драматические перемены в природе статуса, пола, власти и личности. Если драпированные одежды древности позволяли выразить социальный статус с помощью декоративных деталей и роскошных тканей, пошив гарантировал одежде намного более многочисленные и не такие явные эффекты. Выразительный язык моды был особенно значим в эпоху массовой неграмотности, когда зрелища были важнейшей формой пропаганды.
И церковь, и государство общались с народом с помощью изображений, икон и пышных зрелищ. Мода сделала одежду одним из главнейших средств визуального выражения. Имея возможность трансформировать тело, одежда получила уникальную возможность формировать социальные отношения. Но в отличие от архитектуры, скульптуры, музыки и изобразительного искусства, одежда была неизменно личной и неизбежно мобильной. Она делала заявление о человеке, который ее носил, и передвигалась в пространстве вместе с этим человеком. Эти качества сделали моду в высшей степени привлекательной и особенно трудно поддающейся контролю.
Дресс-коды конца Средневековья как раз и пытались обеспечить такой контроль, чтобы создать и сохранить
Это продолжалось на протяжении веков, когда переменчивая мода все быстрее трансформировала символы статуса, пока они не стали неузнаваемыми. Началась новая эпоха с новыми символами, сформированными на основании совершенно иного вестиментарного словаря. И в эту эпоху предполагалось общение изысканным шепотом, а не громкими криками.
От роскоши к элегантности
Великое мужское отречение
ПО МНЕНИЮ ИСТОРИКА ФАРИДА ЧИНОУНА, «в период Семилетней войны [в середине XVIII века] …офицеры шли в бой с несессером, в котором были духи, губная помада и румяна, пуховка для пудры и щетка для ресниц… Князь Кауниц [Венцель Антон Кауниц, дипломат Гамбургской монархии и дворянин Священной Римской империи] требовал, чтобы четыре лакея каждый день пудрили его мукой»[129]. Сложные пудреные парики, яркие шляпы со страусовыми перьями, обувь на высоких каблуках и сверкающие драгоценные украшения были на пике мужской моды в Европе в 1700-х годах.
Ситуация изменилась в конце XVIII века. На протяжении почти трех десятилетий, с 1760 по 1790 год, мужчины по всей Европе отказались от стилей, веками символизировавших богатство и власть. Мужчины элиты начали носить строгую одежду, о которой писал Томас Мор в своей «Утопии» и которой отдавали предпочтение пуритане. Это была простая одежда из шерсти и льна темно-синего, коричневого, серого или черного цветов.
В 1930 году английский психолог и реформатор одежды Джон Карл Флюгель описал это как «Великое Мужское Отречение… [от] декоративности в одежде… В конце восемнадцатого века… мужчины отказались от своего права на яркие, жизнерадостные, изысканные и разнообразные формы украшения, оставив их исключительно в пользовании женщин и сделав тем самым пошив своей одежды самым суровым и аскетичным из искусств»[130].
Великое мужское отречение было политическим манифестом, отраженным в одежде. Оно показало влияние религиозной строгости в XVII веке и триумф идеализма эпохи Просвещения в XVIII веке. Предшественником великого отречения было упрощение придворного платья во Франции и в Англии, начавшееся в XVII веке. В Англии после казни короля Карла I в 1649 году Оливер Кромвель провозгласил создание Содружества Англии, Шотландии и Ирландии.
Страна сменила форму правления на республиканскую, англиканскую церковь лишили части ее привилегий, что позволило протестантам усилить свое влияние. Парламент принял законы, закрывавшие театры и запрещавшие многие виды деятельности по воскресеньям. Это сочетание радикального республиканства и религиозной нетерпимости привело к тому, что мужчины из элиты начали одеваться строго.
Религиозное влияние также побуждало отказываться от роскоши в странах, где протестантизм имел влияние, в частности, в Германии, Швейцарии, Нидерландах и Скандинавии. Позднее Контрреформация привела к тому, что и в католических странах, таких как Испания и Франция, стали одеваться сдержаннее. Враждебное отношение протестантов к идолопоклонству и церковным облачениям было частью более общих обвинений в чувственности. Знаменитый отчет Макса Уэбера о протестантской этике в работе объясняет связь между религией, капитализмом и новой строгостью в одежде:
«[Религиозное порицание] пустой болтовни, излишеств и тщеславного хвастовства… не во славу Господа, а во славу человека [привело] к решениям в пользу строгой практичности в противовес любым художественным устремлениям. Это было особенно верно в случае украшения, к примеру, личной одежды. Идеальным основанием этой мощной тенденции к единообразию жизни, которая сегодня так сильно помогает капиталистическому интересу к стандартизации продукции, является отрицание любого поклонения плоти»[131].
Казнив своего абсолютного монарха Карла I, английская аристократия больше не нуждалась в том ритуале, который все еще оживлял политическую и придворную жизнь в Версале. Вместо декоративных придворных нарядов она приняла эксцентричный стиль, которому суждено было определить мужскую одежду того времени:
«Сочетание в одежде стильных простых элементов, предлагаемое пуританами более раннего периода, живущими в сельской местности йоменами и нетитулованным мелкопоместным дворянством… подготовили почву для поразительных метаморфоз мужского платья, случившихся в Англии в самом конце восемнадцатого века… В Англии простой сюртук, практичные сапоги, простая шляпа и простое белье становились признаками джентльмена, обладавшего не только многими акрами и полными сундуками, но и практичным умом и презрением взрослого человека к примитивным установкам и мишуре нарядов»[132].
Чиноун отмечает, что в Англии XVIII века «выставляемое напоказ дорогое платье ассоциировалось с французской модой и франкофилией… особенно после пуританской революции и Английской республики Кромвеля, который обрек британскую королевскую семью на двадцатидвухлетнее пребывание при французском дворе»[133]. В самом деле, когда английская монархия была восстановлена в 1660 году, Карл II, извлекший урок из трагического примера отца, установил новый скромный стиль придворного костюма – жилет и сюртук, которые стали прототипом костюма-тройки.
Как пишет историк Дэвид Кучта, «введя костюм-тройку, Карл II попытался приспособить иконоборческую оппозиционную идеологию [впервые введенную во времена Содружества] и использовал ее для того, чтобы по-новому определить придворную культуру… Культурная власть элиты будет выражаться в оппозиции к роскоши, а не в превращении демонстративного потребления в эксклюзивную прерогативу двора»[134]. Последующие события, в частности Славная революция 1688 года, в результате которой был принят первый в мире Билль о правах, ускорили переход от аристократического изобилия к умеренности.