Ричард Флэнаган – Первое лицо (страница 61)
Романы подрывают действительность, изрек бородатый.
Эмили сделала вид, что сует два пальца в горло, и изобразила рвотные позывы. Бородатый громко рассмеялся. Тогда Эмили посмотрела на него в упор. Вокруг ее головы вилась какая-то мушка.
И не только, Люк, сказала Эмили, отгоняя насекомое.
Бородатый замолк. Когда она продолжила, я впервые разглядел ее тусклые глаза цвета старых улиточных раковин.
Сам толком не знаю, ответил я. Просто прихожу каждое утро на работу и что-нибудь выдумываю.
В том-то и разница, произнесла Эмили. Я ничего
Типа литературного селфи, сказал я.
А что предосудительного в хорошем селфи? – вскинулась Эмили.
Бородатый снова засмеялся. Эмили Коппин посмотрела на него, как на экспонат в зоологическом музее.
Люк – преуспевающий нарцисс. Для него нет лучшего секса, чем когда я смотрю, как он мастурбирует. Кстати, у него много подписчиков. Он рассказывает им обо всем. Чем больше он рассказывает, тем больше получает лайков. А чем больше получает лайков, тем больше рассказывает.
Пия склонила голову ближе ко мне.
Жизнь Люка так же важна для Марка Цукерберга, как среда обитания степного бизона для железнодорожных магнатов.
Бородатый просиял.
Запостить. Перепостить. Умереть, сказал он, расплываясь в улыбке.
Он многому меня научил, продолжала Эмили Коппин. Муха не давала ей покоя.
Не помню, как и в связи с чем, но после кислого мохито, который на поверку оказался не мохито, а прогорклым зельем, именуемым
Злые силы? – переспросила Эмили. Только не говорите, что верите в зло.
Она покачала головой и ухмыльнулась. У Эмили, похоже, были не подлежащие критике мнения по многим вопросам. Я уже перестал понимать, каких мнений придерживаюсь сам.
Дело не в вере, сказал я.
Я все понимаю, произнесла Эмили. Конечно, нет. Зла ведь не существует, правильно? Зло – лишь идея, не более того. Где оно, зло? Ни увидеть, ни потрогать.
Бородач согласился. Эмили Коппин с ученым видом покивала.
В этом и суть, продолжала она. Ну есть, допустим, окружающая среда, причины, неуважение. Так? Например, в биологии? Нейропластичность. Но она не есть зло. Плохо, конечно, если мы станем ее жертвой, а если мы, например, станем жертвой маньяка? Страшно подумать. Но это лишь химический дисбаланс, какие-то ошибки в нейронных передатчиках, то есть сумятица в мыслях. Мы не называем злом минестроне, в котором тоже всего понамешано?
Нет, вставила Пия. Мы называем его «жидкий кетчуп с комками».
Вот именно. Спасибо, Пия.
Мне хотелось рассказать Эмили Коппин про освежеванный труп. О том, во что мы можем превратиться. О том, как я читал сказки Бо. Необъяснимое желание. Непостижимое. Невыразимое словами, как и автобиография. Но я лишь обозначил свое несогласие.
Зло – понятие относительное, Киф, заявила Эмили, впиваясь в меня непреклонным взглядом. Ее мутные глаза, еще больше потускневшие, напоминали грязные лужицы на асфальте.
Вы так считаете?
Тому есть научное подтверждение. Зло – конструкт старых иудеохристианских представлений. В которых Бог предстает белым, а дьявол – черным.
Бородатый улыбнулся. Эмили тоже. В конце концов, она как американская писательница по определению тяготела к морализаторству и хотела жизнеутверждения, ответов на все вопросы, уверенности, знаний, а ее герои в силу происхождения и психической организации укладывались в удобные рамки объяснений и неопровержимых истин.
И что я мог ей сказать? Что испугался и до сих пор напуган случившимся, что для меня нечто изменилось и никогда уже не станет прежним? Что нечто сломалось у меня внутри, сломав и меня самого?
Ну кто я такой, чтобы судить? – улыбнулся я, разводя руками. Всего-навсего продюсер австралийских реалити-шоу.
Теперь мне уже казалось, что сильную сторону Эмили составляют не трогательные прикрасы, а интуиция. Превратив разговор в состязание и одержав победу, она восстановила естественный порядок вещей. В этот момент бородатый выбросил вперед руку, схватился за воздух и тут же раскрыл ладонь, бросив на пол раздавленную муху. Эмили снова рассмеялась, а потом вместе со своим другом перешла от нас к небольшому кружку в дальнем конце стойки, где витийствовал известный актер.
Вроде бы девяносто второй год был совсем недавно, выговорил я, вглядываясь в дальний конец бара. Но среди сильных мира сего уже есть такие, кто тогда еще не родился.
Насколько я помню, сказала Пия, именно в те годы время, как безумное, внезапно ускорилось. Потекло с безумной быстротой. Все вокруг резко изменилось. Людей охватил бессмысленный оптимизм, они говорили, что время устремлено к чему-то важному. Неясно, к какой точке, но к очень важной. Если надавить, они начинали мямлить что-то про демократию.
И про свободу, добавил я.
Да-да, улыбнулась Пия. Знакомая песня. Но главное – мир летел вперед с такой скоростью, что само время чуть не остановилось. Это был бы конец истории.
Лучшая шутка истории.
Безусловно, подхватила Пия. Мы думали, что покоряем мир, а на самом деле теряли нечто существенное. Помнишь такую штуку – карусельный диапроектор? Если проследить жизнь Хайдля от конца к началу, можно подумать, что слайды закрутились в обратном порядке.
В памяти всплыли выцветшие снимки, и я тоже увидел десантников, парашютистов, совсем молодую семью, волосы на голове Хайдля, капот красного с белым «ленд крузера», на фоне которого позировало семейство.
Возможно, все было именно так, сказала Пия. Никто не замечал, что на самом деле это был не прогресс, а регресс. Никто не мог предугадать начала крушения или возврата к прошлому, вселенского разрушения ценностей, за которым следовало примирение с новым насилием и новой несправедливостью.
Тебе было бы полезно ходить к Черри два раза в неделю, заметил я.
Пия окинула меня строгим редакторским взглядом: когда она говорила, мне надлежало слушать.
И самое непостижимое, Киф, это не насилие и несправедливость сами по себе, а отношение к насилию и несправедливости как к чему-то естественному. А заодно и такое же отношение к культуре солипсизма, к пандемии одиночества и к политике ненависти; короче говоря – наша причастность к созданию убийственных историй, которая в конце концов ограбила нас самих.
Мне были чужды размышления в таком ключе как о прошлом, так и о будущем.
Мир был в коме, не унималась Пия. В коме, длиной не в один десяток лет.
Я не мог понять, почему нельзя просто обменяться новостями, похохмить и приятно провести вечер. Но Пия завелась не на шутку. А я тщетно пытался возобновить разговор о Черри.
Да пошел он, этот Черри. Я хочу поговорить о том, что меня гложет, Киф, сказала Пия. Как ты считаешь: если бы наша планета могла выбирать свое будущее в обличье одного человека, выбрала бы она Зигги Хайдля или нет?
Но я не мог принять такой ход мыслей. Не мог – и все тут. Для этого мне пришлось бы поверить, что он самый обычный человек. А как можно сравнивать деяния одного мелкого преступника с неким кризисом, крахом, масштабы которого не позволяют даже приблизительно осознать его границы? Со страшным насилием, которое подкрадывалось ко всем и каждому? Быть может, мне просто не хотелось замечать, что мир катится в тартарары. И поэтому я ответил «нет» – в ее рассуждениях мне виделся не австралийский, а сугубо американский образ Хайдля.
Что значит австралийский образ? – Она рассмеялась. А есть немецкий? Или американский?
Нет, снова возразил я, но развивать тему не стал: а вдруг она права или, может, не права – я просто отшутился и заказал еще выпить.
А потом Пия спросила, помню ли я, что было на последнем слайде.
Возникшая перед мысленным взором картина застигла меня врасплох, резко окрасив розовым кожу, под которой проступили синие бороздки вен.
Я вспомнил, что мы, застыв как вкопанные, смотрели на качавшийся труп, не в силах оторвать взгляд. Само собой, труп на снимке не раскачивался – разве такое бывает с неподвижными фотографиями?
Пия припомнила, как ей тогда в конференц-зале мерещилось, будто что-то еще в той комнате шевелится. Или сама комната, или нечто за ее пределами.
Я знал, что она имеет в виду под этим мощным движением (по всей вероятности, ход истории, наше будущее, или наши души, или все вместе) и ощущением сиюминутного понимания, которое растворилось так же быстро, как и пришло ко мне.
Мы разглядывали его во всех деталях, говорила Пия, я помню, как ты впился взглядом в экран.
Я заказал «Апероль шприц» в надежде, что он поможет перевести разговор в другое русло. Но Пия решительно и, похоже, давно хотела излить загрубевшую на новой земле душу, побеседовать о том, чем можно поделиться только с человеком из своего прошлого пространства и времени… из другой страны… ошибочно полагая, что с ним – наконец-то – можно будет говорить на одном языке.
Но нет.
И все же она продолжала, слегка склонив голову, хотя раньше я не замечал за ней такого странного упорства.