Ричард Флэнаган – Первое лицо (страница 23)
Мы выдержали это испытание на «отлично». Рынок дал нам семьсот миллионов долларов.
Но вы их не вернули.
Рынок на сей счет не переживал. Всем казалось, что за этим дело не станет.
Вы лгали банкирам.
Я был честен в отношении наших возможностей. Все видели наши грузовые контейнеры. Мы создавали рабочие места. Защищали жизни. Тушили пожары. Спасали моряков. Шахтеров. Подняли производственное обучение на новый уровень. Установили новые стандарты качества. Банки целиком и полностью нас поддерживали и финансировали.
Деньгами вкладчиков.
За счет чего?
За счет чего? Да за счет возможных прибылей, вот за счет чего. Почему нас обвиняли во всех смертных грехах, если остальным то же самое сходит с рук? Я лично разницы не вижу.
Остальные ведут дела честно.
И ты в это веришь? Кроме шуток?
Как вам удалось внушить банкирам, что вы действительно зарабатываете деньги?
Отвечая, Хайдль впервые поднял на меня взгляд: его черные глаза сияли убежденностью, которую в то же время можно было принять за пытливость.
Я пускал их деньги по магическому кругу. Кто давал, тот и получал. Разве бизнес делается иначе? Недаром же меня полюбили во всем мире. Согласен?
Не успел я в тот вечер добраться до берлоги Салли, как позвонил Рэй и сказал, что наш поезд вот-вот уйдет и хорошо бы на него успеть. При иных обстоятельствах, в другой вечер я бы отказался. Но сегодня мне просто хотелось выпить. Мы пересеклись в «Звере», посидели там примерно час, потом перебрались в «Тернии и звезды», а оттуда – в ночной клуб поближе к центру, где, как гарантировал Рэй, нас ждали все тридцать три удовольствия, на что в ночных клубах обычно рассчитывать не приходится. Ничего хорошего, впрочем, там и не оказалось. Но сниматься с места было уже слишком поздно.
Когда мельбурнский рассвет начал таять и стекать по тесноте заднего сиденья нашего такси, по Рэю, по мне и по двум девицам, которых Рэй окрестил Розочкой и Фиалочкой по цвету платья каждой, я задал ему вопрос насчет контейнеров, о которых не раз упоминал Хайдль.
Не могу понять, признался я. Сотни контейнеров, под завязку набитых оборудованием на миллионы долларов, а АОЧС якобы не получала прибылей.
Мой стиль жизни – лайфсерфинг, объявила Розочка.
Ага, подхватила Фиалочка, мой тоже. Мы это… вжжух! На месте не сидим.
Вжжух! – захихикала Розочка. Вжжухи-вжжух!
Розочка и Фиалочка могли поддакивать и Рэю, и друг дружке, потому что им, как и нам, больше некуда было деваться.
Да пусто в них, бросил Рэй, запуская пятерню под мини-юбку Фиалочки.
А вообще идея потрясная – запчасти, экспертный потенциал, заметил я.
Контейнеры стояли пустые, произнес Рэй с дурашливым акцентом.
Но денег не принесли, напомнил я.
Еще раз, откуда ты? – спросила меня Фиалочка.
Да из Норвегии он, вклинилась Розочка, тебе же сказано. Он – норвежский писатель.
А я обожаю Джеза Демпстера, призналась Фиалочка. Правда, я его еще не читала… Но обязательно прочту.
Поэтому он так смешно разговаривает, втолковывала Розочка. Скажи-ка что-нибудь, Рэйбан.
Олли-болли.
Во дает.
Серьезно, произнес Рэй еще более дурашливым тоном, они были пустые.
Эй! – взвизгнула Фиалочка. Ты что там вытворяешь, нахал?
Я обернулся: Рэй, как мне показалось, облизывал ухо Фиалочки.
Что ты сказал? – переспросил я Рэя.
Хайдль не велел тебе говорить, пробормотал Рэй, покусывая ушко Фиалочки.
Так в них вообще ничего не было?
Ну разве что пауки.
Скажи чего-нибудь на датском, попросила Фиалочка.
Вообще ничего?
Ага, вообще, ответил Рэй, продолжая забавляться с Фиалочкой, – двести клятых грузовых контейнеров, а внутри – шаром покати.
Это не датский, заныла Фиалочка, что ж я, датский, что ли, не отличу?
За окном Мельбурн тонул в потоках нескончаемого дождя, а огни автомобильных фар и светофоров смешивались в сплошное пятно. Все вокруг куда-то медленно текло, закручивалось, будто в воронке, а мы ехали дальше, в глубь этого калейдоскопа гноящихся красно-зеленых ран. Розочка попросила остановиться, чтобы ее не стошнило прямо в такси.
Водитель ударил по тормозам и приказал нам проваливать.
Пустые?! – повторил я еще раз.
Выметайтесь! – заорал водитель.
Мы стояли на краю эспланады Сент-Килда, и, пока Розочка блевала, а Рэй хохотал, я поднял голову и увидел, как в темноте и потоках дождя вырисовывается огромная разинутая в улыбке пасть, нависающая надо мной с пятиметровой высоты, и пасть эта – часть гигантской белой физиономии с выпученными, дьявольски-голубыми глазами, а выше – красные и желтые расходящиеся лучи, смутно напоминающие о восточном театре.
Оказалось, мы приехали к знаменитому входу в Луна-парк, а над нами нависло его главное украшение, Мистер Мун. Его широко раскрытые, кроваво-красные губы, глубокие борозды щек, странным образом изогнутые выщипанные брови смотрелись чудовищно – точь-в-точь грязный, ухмыляющийся Мефистофель.
Да это ж какое-то кривое зеркало, сказал Рэй. Если долго смотреть на Хайдля, тоже в конце концов увидишь себя, никого другого.
Фиалочка обиделась и пригрозила, что они сейчас уедут домой, а мы можем катиться хоть на Северный полюс.
Только увидишь уже как полного урода, добавил Рэй.
У нас на глазах девицы, пошатываясь, переходили на другую сторону, чтобы поймать такси.
Я кое-что усвоил, просто понаблюдав, как он ест вилкой, сказал Рэй.
Тасманцы-голодранцы! – выкрикнула Розочка, садясь с подругой в такси, а Фиалочка показала нам третий палец.
Валите уже, голые-драные! – заорал в ответ Рэй и весело помахал.
И что ты усвоил?
Не имею права говорить, отрезал Рэй, посылая воздушный поцелуй вслед машине.
Да ладно тебе.
Много всякого.
После двухчасового сна я проснулся с пересохшим языком и опоздал на работу. Хайдль уже сидел за своим столом спиной ко мне и разговаривал по телефону.
Я
Чтобы не мешать ему, я готовился к предстоящей работе бесшумно, раскладывал на столе бумагу, наметки и блокноты, а Хайдль все не вешал трубку.
Устранить. Десять тысяч. По рукам?
Я запустил «Мак-классик», и от его жужжания Хайдль резко развернулся в кресле.
Благодарю, произнес он, сверля меня взглядом. С вами приятно иметь дело.