Ричард Эванс – Третий рейх. Зарождение империи. 1920-1933 (страница 4)

Хотя легко видеть, что такие аргументы служили интересам западных интерпретаторов холодной войны в 1950–60-е гг., в явном или неявном виде уравнивая сталинскую Россию и гитлеровскую Германию, оценка обоих государств как разных форм одного явления недавно пережила новое рождение[31]. И разумеется, нет ничего незаконного в сравнении этих двух режимов[32]. Идея тоталитаризма как общего политического явления относится ещё к началу 1920-х. Она использовалась в положительном смысле Муссолини, который вместе с Гитлером и Сталиным заявил о тотальном контроле над обществом, который подразумевал фактическое возрождение человеческой природы в человеке «нового» типа. Но несмотря на все сходства между этими разными режимами, различия в причинах появления, возвышения и конечного триумфа нацизма и сталинизма слишком существенны, чтобы концепция тоталитаризма могла что-либо объяснить в этом отношении. В конечном счёте она служит скорее для описания, а не для объяснения и, возможно, помогает понять способ функционирования уже сложившихся диктатур XX века, но не объясняет причин их возникновения.

Конечно, между Россией и Германией до Первой мировой войны существовало определённое сходство. Обе страны находились под властью авторитарной монархии, опиравшейся на мощную бюрократическую систему и сильную военную элиту, которые препятствовали быстрым социальным изменениям, привносимым индустриализацией. Обе эти политические системы были уничтожены глубоким кризисом, связанным с поражением в Первой мировой войне, и за их гибелью последовал короткий период конфликтной демократии, пока конфликты не были разрешены с приходом диктатур. Однако существовало и множество ключевых отличий, главным из которых было то, что большевики полностью проиграли борьбу за открытую поддержку масс на свободных выборах; между тем именно поддержка масс обеспечила необходимый фундамент для прихода к власти нацистов. Россия была отсталой, полностью аграрной страной, без базовых институтов гражданского общества и представительной политической системы. Она крайне отличалась от развитой и высокообразованной индустриальной Германии с её долгими традициями представительных институтов, главенства закона и политически активного гражданского общества. Разумеется, Первая мировая война уничтожила старый порядок во всей Европе. Однако этот старый порядок имел свои существенные особенности в разных странах, и разрушен он был в разных отношениях и с разными последствиями. Если смотреть на другие страны, в которых происходили схожие события, то, как мы увидим, гораздо более подходящим вариантом для проведения параллелей, чем Россия, будет Италия, ещё одна европейская страна, наряду с Германией пережившая объединение в XIX веке.

При поисках истоков и причин возникновения нацизма в Германии история, несомненно, рискует показать весь процесс как неизбежный. Однако практически на любом этапе события могли начать развиваться по-другому. Триумф нацизма абсолютно не казался предопределённым вплоть до первых месяцев 1933 года. И вместе с тем он не стал исторической случайностью[33]. Те, кто утверждает, что нацисты пришли к власти в результате событий общеевропейского масштаба, в определённом смысле правы. Но следует уделить внимание и тому факту, что успех нацизма, который совершенно не являлся неизбежным итогом немецкой истории, основывался, конечно же, на политических и идеологических традициях и событиях, характерных именно для Германии. Эти традиции, возможно, не восходят к временам Мартина Лютера, однако их, безусловно, можно связать с развитием немецкой истории на протяжении XIX века, и главным образом с процессом, который привёл к созданию объединённого государства при Бисмарке в 1871 г. Таким образом, при поиске причин прихода нацистов к власти и разорения Германии, Европы и остального мира практически при отсутствии сопротивления со стороны большинства немцев имеет смысл забраться на шесть с лишним десятилетий в прошлое, как это сделал Фридрих Мейнеке в своих размышлениях 1946 г. Как мы увидим в этой книге и двух следующих томах, существует много разных ответов на поставленные здесь вопросы, начиная от природы кризиса, охватившего Германию в начале 1930-х, и заканчивая способом установления и консолидации правления после прихода нацистов к власти. И сопоставление этих ответов — далеко не простая задача. Однако тяготы немецкой истории, несомненно, сыграли свою роль, и в этой книге необходимо начать именно с них.

III

Начало XXI века — вполне подходящий момент для проекта такого рода. Исторические исследования Третьего рейха прошли три больших этапа с 1945 г. Во-первых, начиная с конца войны и до середины 1960-х предпринималось множество попыток ответить на вопросы, которые рассматриваются в основном в настоящем томе. Политологи и историки, такие как Карл Дитрих Брахер, написали ряд ключевых работ, посвящённых краху Веймарской республики и захвату нацистами власти[34]. В 1970–80-е гг. фокус сместился на историю периода 1933–39 гг. (тема второго тома этого исследования), чему способствовало возвращение союзниками большого объёма захваченных документов в немецкие архивы. В частности, Мартин Бросцат и Ганс Моммзен издали ряд основополагающих исследований по внутреннему устройству Третьего рейха, опровергающих распространённое мнение, что это была тоталитарная система, в которой решения, принимаемые наверху лично Гитлером, исполнялись на нижних уровнях иерархии, и рассматривающих комплекс конкурирующих центров власти, соперничество которых, по мнению исследователей, привело режим к принятию всё более радикальных политик управления. Их работа была дополнена массой новых исследований по истории повседневной жизни при нацистах, ориентированных, в частности, на годы, предшествовавшие началу Второй мировой войны[35]. В 1990-х начался третий этап исследований, для которого характерно повышенное внимание к периоду 1939–45 гг. (тема третьего тома данного исследования). Открытие новых документов и архивов в странах бывшего советского блока и увеличивающийся общественный резонанс, вызванный преследованием и уничтожением нацистами евреев и других групп населения, от гомосексуалистов до «асоциальных элементов», от рабов-рабочих до инвалидов, привели к созданию большого числа новых важных работ[36]. Поэтому сейчас, кажется, настал подходящий момент, чтобы попытаться обобщить результаты всех этих трёх этапов, воспользовавшись огромными объёмами новых материалов, начиная с дневников Йозефа Геббельса и Виктора Клемперера и заканчивая стенограммами собраний немецкого правительства и деловым дневником Генриха Гиммлера, которые недавно стали доступны для изучения.

Для любого историка задача, подобная этой, — смелое, если не безрассудное или даже авантюрное, предприятие. И вдвойне для историка, который не является немцем. Однако я размышлял над историческими вопросами, затрагиваемыми в этой книге, многие годы. Мой интерес к немецкой истории впервые был вдохновлён Фрицем Фишером, чей визит в Оксфорд в период моего студенчества стал событием важнейшего значения. Позже в Гамбурге, где я занимался исследованиями для своей докторской диссертации, мне удалось в небольшой степени разделить небывалое воодушевление, вызванное Фишером и его командой, которые поставили вопрос о преемственности в современной истории Германии и тем самым способствовали рождению нового крестового похода в среде молодых немецких историков, которых Фишер собрал вокруг себя. В то время, в начале 1970-х, я интересовался в основном истоками Третьего рейха в Веймарской республике и Германской империи. Только позже я стал писать о нацистской Германии как о предмете яростной полемики современных немецких историков и провёл несколько самостоятельных архивных изысканий по периоду 1933–45 гг. в рамках большого исследования, посвящённого смертной казни в современной немецкой истории[37]. В эти годы мне удавалось получать самую разную помощь со стороны множества немецких друзей, в особенности от Юргена Кокка, Вольфганга Моммзена, Фолькера Ульриха и Ханса-Ульриха Велера. Многочисленные и зачастую продолжительные поездки в Германию, спонсированные такими институтами, как Фонд Александра Гумбольдта и Германская служба академических обменов, помогли мне, я надеюсь, получить лучшее представление о немецкой истории и культуре, чем было у меня в начале 1970-х. Немногие страны могли бы быть настолько доброжелательны или более открыты для иностранцев, желающих изучать их сложное и неприятное прошлое. Кроме того, всё время меня поддерживало сообщество специалистов по немецкой истории в Британии. Сначала в Оксфорде источником особого вдохновения для меня был Тим Мейсон, а Энтони Николе твёрдой рукой направлял мои исследования. Конечно, ничто из этого никогда не сможет компенсировать тот факт, что я не немец, но, возможно, расстояние, которое неизбежно для иностранца, может обеспечить некоторую степень отстранённости или по крайней мере другую точку зрения, что в некотором смысле позволит сбалансировать столь очевидный недостаток.

Хотя я писал об истоках, последствиях и историографии Третьего рейха, исследовал часть его истории в архивах и читал медленно развивавшийся, основанный на документах курс в институте в течение более двадцати лет, только в 1990-х я решил посвятить всё своё внимание и время этой теме. Поэтому я всегда буду благодарен Энтони Джулиусу, который попросил меня выступить в роли эксперта в деле о клевете, начатом Дэвидом Ирвингом против Деборы Липштадт и её издателя, и всей команде защиты, в особенности ведущему консультанту, королевскому адвокату Ричарду Рэмптону и моим помощникам по исследованиям Нику Ваксману и Томасу Скелтон-Робинсону за многие часы плодотворных обсуждений многих аспектов истории Третьего рейха, которые были затронуты в ходе того дела[38]. Для меня стало большой честью участвовать в деле, которое оказалось гораздо более важным, чем кто-либо из нас ожидал. Помимо этого одним из самых больших сюрпризов в ходе работы по делу стало то, что документальная база по многим вопросам, с которыми нам приходилось сталкиваться, до сих пор на удивление плоха[39]. Другим таким же важным сюрпризом оказалось отсутствие масштабного, подробного описания широкого исторического контекста, в котором развивалась политика нацистов по отношению к евреям в общей истории Третьего рейха, несмотря на существование множества прекрасных работ более узкой направленности, посвящённых этой политике. Ощущение растущей фрагментаризации знаний о нацистской Германии усилилось, когда вскоре после этого меня попросили участвовать в Консультационном совете по расхищению ценностей, который рассматривал иски о возврате культурных объектов, незаконно отобранных у их исконных владельцев в период с 1933 по 1945 год. Здесь я столкнулся с другой областью, где ответы на специальные вопросы часто зависели от исторических знаний более широкого плана, и опять же у меня не было общей истории нацистской Германии, к которой я мог бы направить других членов совета за помощью. В то же время моё непосредственное участие в решении этих важных юридических и моральных вопросов нацистского прошлого ещё больше убедило меня в необходимости создания истории Третьего рейха, которая не зависела бы от юридической или нравственной системы координат.