Ричард Бэккер – Воин-Пророк (страница 118)
Вслед за очередным раскатом грома издалека долетел драконий вой. Мраморный пол под ногами Келлхуса вздрогнул. Над цитаделью поднялись новые черные тучи…
«Отец? Не может быть!»
Кишаурим описал круг над усадьбой, где Келлхус недавно видел тидонцев, потом ринулся наверх. Келлхус услышал, как бьется на ветру его шелковое одеяние.
Он отскочил, выхватывая меч. Колдун-жрец проплыл над балюстрадой, сложив руки и соединив кончики пальцев.
— Анасуримбор Келлхус! — позвал он.
Столкнувшись со своим отражением, кишаурим резко остановился. По полированному мрамору со звоном разлетелись осколки.
Келлхус стоял неподвижно, крепко сжимая в руке хору.
«Он так молод…»
— Я — Хифанат аб Тунукри, — задыхаясь, произнес безглазый человек, — дионорат племени Индара-Кишаури… Я несу послание от твоего отца. Он сказал: «Ты идешь Кратчайшим Путем. Вскоре ты постигнешь Тысячекратную Мысль».
«Отец?»
Убрав меч в ножны, Келлхус открылся всем внешним знакам, какие предлагал этот человек. Он увидел безрассудство и целеустремленность. «Цель превыше всего…»
— Как ты меня нашел?
— Мы видим тебя. Все мы.
За спиной у кишаурим дым, поднимающийся над цитаделью, раскрылся, словно огромная бархатная роза.
— Мы?
— Все, кто служит ему, — Обладатели Третьего Зрения.
«Ему… Отцу». Он контролирует какую-то фракцию кишаурим…
— Я должен знать, что он задумал, — с нажимом произнес Келлхус.
— Он ничего мне не сказал. А если бы и сказал — сейчас не время.
Хотя боевой настрой и отсутствие глаз у собеседника затрудняли чтение, Келлхус видел, что кишаурим говорит искренне. Но почему, вызвав его из такой дали, отец теперь оставляет его во тьме?
«Он знает, что прагма прислал меня как убийцу… Ему необходимо сперва проверить меня».
— Я должен предупредить тебя, — продолжал тем временем Хифанат. — С юга сюда идет сам падираджа. Уже сейчас его передовые разъезды видят дым на горизонте.
Да, слухи о войске падираджи доходили… Неужто он и вправду настолько близко? Вероятности, возможности и альтернативы стрелой пронеслись в сознании Келлхуса — но без всякой пользы. Падираджа приближается. Консульт атакует. Великие Имена плетут заговор…
— Столько всего произошло… Ты должен рассказать об этом моему отцу!
— Я не…
Змея, наблюдавшая за цитаделью, зашипела. Келлхус заметил троих Багряных адептов, шагающих по воздуху. Их темно-красные одеяния, хоть и поношенные, горели в лучах солнца.
— Идут Шлюхи, — сказал безглазый человек. — Ты должен убить меня.
Одним движением Келлхус извлек клинок. Кишаурим словно бы ничего и не заметил, а вот ближняя змея поднялась, как будто ее дернули за веревочку.
— Логос, — дрогнувшим голосом произнес Хифанат, — не имеет ни начала, ни конца.
Келлхус снес кишаурим голову. Тело тяжело упало набок, а голова покатилась назад. Одна змея, располовиненная, билась на полу. Вторая, целая и невредимая, быстро уползла в сад.
На том месте, где была Цитадель Пса, поднимался огромный черный столп дыма. Он нависал над разграбленным городом и тянулся, казалось, до самых небес.
Теперь все районы Карасканда горели, от Чаши — его прозвали так за то, что он располагался между пятью из девяти холмов, — до Старого города, обнесенного осыпающимися киранейскими стенами, что когда-то окружали древний Карасканд. Повсюду, куда ни глянь, поднимались столбы дыма — но ни один не мог сравниться с той башней из пепла, что высилась на юго-востоке.
Далеко на юге, стоя на вершине холма, Каскамандри аб Теферокар, Верховный падираджа Киана и всех Чистых земель, смотрел на дым со слезами на глазах. Когда первые разведчики принесли ему весть о бедствии, Каскамандри отказался в это верить. Он твердил, что Имбейян, его находчивый и свирепый зять, просто подает им сигнал. Но теперь он не мог отрицать того, что видел своими глазами. Карасканд — город, соперничавший с белостенной Селевкарой, — пал под натиском проклятых идолопоклонников.
Он прибыл слишком поздно.
— Что мы не смогли предотвратить, — сказал падираджа своим блистательным грандам, — за то мы должны отомстить.
В тот самый момент, когда Каскамандри размышлял, что же он скажет дочери, отряд шрайских рыцарей перехватил Имбейяна и его свиту, когда те пытались бежать из города. Вечером по настоянию Готиана каждый из Великих Имен поставил ногу на грудь Имбейяну, говоря при этом: «Славьте силу Господню, что предала наших врагов в наши руки». Это был древний ритуал, появившийся в дни Бивня.
Потом они повесили сапатишаха на дереве.
— Келлхус! — крикнула Эсменет, мчась по галерее между колоннами черного мрамора.
Никогда еще ей не случалось бывать в столь огромном и роскошном здании.
— Келлхус!
Келлхус отвернулся от собравшихся вокруг него воинов и улыбнулся той ироничной, трогательной, товарищеской улыбкой, от которой у Эсменет всегда вставал комок в горле и сжималось сердце. Какая дерзкая, безрассудная любовь!
Она подлетела к нему. Его руки легли ей на плечи, окутали ее почти наркотическим ощущением безопасности. Он казался таким сильным, таким незыблемым…
Нынешний день был полон сомнений и ужаса — и для нее, и для Серве. Радость, охватившая их при падении Карасканда, быстро развеялась. Сперва они услышали известие о покушении. Как твердили несколько заудуньяни с безумными глазами, в городе на Келлхуса напали демоны. Вскоре после этого пришли люди из Сотни Столпов, чтобы эвакуировать их лагерь. И никто, даже Верджау и Гайямакри, не знал, жив ли Келлхус. Потом, пробираясь по разоряемому городу, они оказались свидетельницами множества ужасов. Такого, что и сказать нельзя. Женщины. Дети… Эсменет пришлось оставить Серве во внутреннем дворике. Девушку невозможно было успокоить.
— Они сказали, что на тебя напали демоны! — воскликнула Эсменет, прижавшись к его груди.
— Нет, — хмыкнул Келлхус. — Не демоны.
— Что случилось?
Келлхус мягко отстранил ее.
— Мы многое перенесли, — сказал он, погладив Эсменет по щеке.
Казалось, будто он скорее наблюдает, чем смотрит. Она поняла его невысказанный вопрос: «Насколько ты сильна?»
— Келлхус?
— Испытание вот-вот начнется, Эсми. Истинное испытание.
Эсменет содрогнулась от ни с чем не сравнимого ужаса.
«Нет! — мысленно крикнула она. — Только не ты! Только не ты!»
В голосе его звучал страх.
Хотя ветер продолжал неравномерно, порывами наполнять паруса, сам залив был необыкновенно спокоен. Можно было положить хору на перевернутый щит, и она бы не скатилась — настолько ровно шла «Амортанея».
— Что это? — спросил Ксинем, поворачивая лицо из стороны в сторону. — На что все смотрят?
Ахкеймион оглянулся на друга, потом снова перевел взгляд на берег, усыпанный обломками.
Раздался крик чайки — как всегда у чаек, полный притворной боли.
На протяжении жизни у Ахкеймиона случались такие мгновения — мгновения безмолвного изумления. Он мысленно называл их «визитами», потому что они всегда приходили по собственному желанию. Возникала некая передышка, ощущение отрешенности, иногда теплое, иногда холодное, и Ахкеймион думал: «Как я живу эту жизнь?» На несколько мгновений то, что находилось совсем рядом, — ветерок, трогающий волоски на руке, плечи Эсменет, хлопочущей над их скудными пожитками, — представлялось очень далеким. А мир, от привкуса во рту до невидимого горизонта, казался едва возможным. «Как? — безмолвно твердил он. — Как это может быть?»
Но никакого иного ответа, кроме изумленного трепета, он никогда не получал.
Айенсис называл подобные переживания «амрестеи ом аумретон», «обладание в утрате». В самой знаменитой своей работе, «Третьей аналитике рода человеческого», он утверждал, что это — пребывание в сердце мудрости, самый достоверный признак просветления души. Точно так же, как истинное обладание нуждается в утрате и обретении, так и истинное существование, настаивал Айенсис, нуждается в амрестеи ом аумретон. В противном случае человек просто бредет, спотыкаясь, сквозь сон…
— Корабли, — сказал Ахкеймион Ксинему. — Сожженные корабли.
Правда, немалая ирония крылась в том, что амрестеи ом аумретон придавало всему вид сна — или кошмара, в зависимости от ситуации.
Безжизненные прибрежные холмы Кхемемы стеной окружали залив. Между линией прибоя и пологими склонами тянулась узкая полоса пляжа. Песок напоминал по цвету беленый холст, но везде, насколько хватало глаз, на нем виднелись черные пятна. Повсюду лежали корабли и обломки кораблей, их все поглотил огонь. Их были сотни, и на осколках восседали легионы красношеих чаек.