Ричард Бэккер – Воин Доброй Удачи (страница 97)
– Я хочу… – говорит он.
– Да?
Он с усилием, будто борясь с удерживающими его веки привязями, поднимает взгляд.
– Я… Я хочу… задушить тебя… разорвать своими…
Его дыхание замирает. Печальный взгляд становится убийственным. И он выговаривает, будто затерявшись в чужой душе:
– Хочу услышать, как ты зарыдаешь.
Она уже ощущает, как накатывает его неодолимая сила, как она будет метаться, стоит лишь ему только…
«Что ты делаешь?» – спрашивает оставшаяся сознательной часть ее. Она и сама не понимает, к чему стремится и чего хочет достичь. Соблазнить его? Чтобы спасти Акхеймиона? Или чтобы завладеть кирри?
Или же тяготы наконец сломили ее? Может, так и есть? И она по-прежнему, после всех долгих лет, переходит той девочкой от одного моряка к другому и плачет под стоны мужчин и скрип топчана?
Но вот она забирается к Клирику на колени, охватывая его талию ногами. Дух захватывает от одной мысли о его древнем мужском естестве, о соитии ее цветка с его пестиком. Внутри все переворачивается, когда она представляет: как это неведомое уродство восстанет и ринется внутрь ее.
– Потому что ты любишь меня?
– Я…
Лицо его искажает гримаса, и у нее перед глазами мелькают шранки, воющие в колдовском огне. Он запрокидывает лицо к куполу ночи – и вот перед ней мир до появления людских племен, когда множество нелюдей поднимались из своих подземных дворцов, гоня сынов человеческих перед собой.
– Нет! – вырывается у Клирика из груди. – Нет! Потому что я… должен вспомнить! Я обязан помнить!
Чудесным образом она теперь понимает. Понимает, чего стремилась достичь.
– И поэтому ты должен предать…
Вся страсть уходит из него, и он застывает. Из глаз начинает струиться уверенность тысячелетий. Исчезает сутулящая безвольность, нерешительности как не бывало. Он расправляет плечи и заводит руки за спину гордым жестом. Эту позу – с соединенными за спиной ладонями – она помнит по множеству древних барельефов Кил-Ауджаса.
Голоса скальперов продолжают свою перепалку. Тучи ползут, затягивая купол небес, словно саваном. Голос Капитана заглушается глухим раскатом грома.
Первые капли дождя с силой пробивают пыль, покрывшую землю и травы.
– Кто ты? – не оставляет Мимара своего натиска. – Кто ты на самом деле?
Бессмертный ишрой глядит на нее с легкой усмешкой, но в глазах его занялось иное пламя, помимо бездонности сожаления.
– Ниль’гиккас… – бормочет он. – Я – Ниль’гиккас. Последний повелитель нелюдей.
Молча, как обнаружил старый колдун, наблюдать даже лучше.
Меньше говоришь – больше видишь. Поначалу глаза устремлены наружу, как обычно, когда слова сказаны и по ответу надлежит установить, насколько твоя ложь оказалась действенной. Но если твой голос наглухо замурован, когда нет ни малейшей возможности выразить себя словом, глаза начинают вести себя по-другому. Словно заскучавшие дети, они начинают отыскивать для себя занятия.
Вроде наблюдения за обычно совершенно неприметными вещами.
Он заметил, что Галиан спит поодаль от остальных, заметил, как он наносит непонятные надрезы на руки, когда никто на него не смотрит. Заметил взгляды, которые Поквас останавливал на этих ранках, когда Галиан отвлекался на что-то. Услышал, как Ксонгис что-то нашептывает над своими стрелами – то ли молитвы, то ли какие-то свои заклинания. И как Колл конвульсивно дергается, когда никто на него не смотрит.
Заметил, как посуровела жизнь, когда несколько стоянок кряду не стали разводить костер. И все сидели в темноте.
Видеть неприметное означало понять, что слепота – понятие относительное. Сказать, что все слепы в какой-то мере – к себе ли, или к чужим махинациям – было бы трюизмом. Однако поражало то, до какой степени этот трюизм продолжал оправдываться, люди раз за разом принимали части целого за всю картину.
Целыми днями он теперь размышлял над неприметностью неведомого.
О крюке, на котором крепился весь обман.
Теперь с трудом удавалось припомнить, чем была занята его душа, прежде чем Клирик с Капитаном напали на него. По-видимому, настолько был озабочен борьбой с внутренними демонами, что о тех, что были под боком, позабыл. Ему ни разу не пришло в голову, что лорд Косотер, жестокость которого сделалась для него невольным союзником, мог оказаться агентом аспект-императора. Ужас за Мимару совершенно подавил всякую тревогу за себя самого, первой мыслью был страх за ее участь теперь, без защиты его магии. Извиваясь в стянувших его ремнях, с кляпом во рту, он порой не мог сдержать рвущегося из груди стона, не столько от боли физической, сколько пораженный столь диким поворотом судьбы. В толкотне вокруг девушки почти не было видно, но сомнений в намерениях схвативших ее никаких не оставалось: похоть и насилие. И вмешательство лорда Косотера ничуть его не успокоило. Он прекрасно помнил, как в самом начале похода Капитан казнил Мораубона за его попытку изнасиловать Мимару. По словам Сарла, Капитану всегда должен доставаться первый кусок. Оттого Акхеймион решил, что он просто приберег ее для себя. И ничуть не удивился, что Капитан стремился только обезоружить, а не убить девушку. Но был совершенно поражен, испытав одновременно ужас и облегчение, когда увидел, что Капитан стал перед нею на колени.
Потерял бдительность. Конечно, он не доверял этим скальперам, но думал, что они останутся верны своей природе или тому, что он принимал за их истинную природу. Считал – пока они верят, что приближаются к Казне, к несметным богатствам, которые лишь он один может им открыть – он сможет их держать в узде. Знание. Вот уж, истинно ирония судьбы. Знание стало основой неведения. Считать, что тебе все известно, означает полностью не замечать неведомого.
Каким он был глупцом. Отчего бы отряду скальперов соглашаться на подобную экспедицию? Кто мог настолько не дорожить своей жизнью, чтобы поставить ее на кон ради проверки древних слухов? Лишь фанатики и безумцы могли решиться на это. Такие, как Капитан…
Или он сам.
Полагая, что его не провести, Акхеймион сам закрыл глаза на неведомое. Перестал задаваться вопросами. Можно сказать, ослепил себя, а теперь должен найти способ побороть превратности судьбы, иначе дочь единственной женщины, которую он когда-либо любил, практически обречена.
Неведение есть вера. Знание – обман. Вопросы! Лишь в них истина.
Именно такое решение пришло в результате раздумий в первые дни его пленения. Подмечать все. Во всем сомневаться. Ничего не принимать как само собой разумеющееся.
Поэтому так быстро иссякла его злость, а душу охватило некое фаталистическое спокойствие.
Поэтому он стал выжидать.
Я жив оттого, что Косотер во мне нуждается, напоминал он себе время от времени. Жив из-за того, чего пока не могу разглядеть и понять…
Конечно, порой эти абстрактные размышления ему самому казались несколько нелепыми. Пленник настоящих головорезов, скальперов. Пленник самого заклятого врага, Келлхуса… Ведь отнюдь не одна его судьба будет решена этим броском через равнины Истиули, то, что осталось преодолеть. А он тут философствует, пока томительно тянутся часы.
Губы у него растрескались и кровоточили. Горло и нёбо покрыли язвы. Пальцы почти отнялись, запястья воспалились от пут. А он все иронизирует над недосмотром, над косностью, овладевшей его ищущей натурой.
Лишь снадобье нелюдя могло лишить его обычной наблюдательности. Лишь прах легендарного владыки.
Кирри. Яд, дарующий силу.
Чтобы напиться, достаточно запрокинуть голову.
Дождь барабанит по их головам, хлещет полотнищами вокруг. Покрытая лужами почва пузырится и чавкает под ногами, сгнившая дратва на сапогах не выдерживает у некоторых. Одежда напитывается влагой и натирает кожу. Пропитавшиеся потом ремешки расползаются. Поквасу приходится привязать тулвар к поясу, отчего позади него серповидный конец чертит неровную, дерганую линию в грязи. Сарл даже выбрасывает свою кольчугу, высказав на сей счет целую речь, перемежающуюся бешеными воплями и взрывами смеха. «Не зевай! – время от времени кричит он. – Тут, ребята, водятся голые!»
Дождь все льет и льет. По вечерам все сбиваются в кучку, чтобы поглотить свой жалкий ужин, мрачно уставившись в беспросветную мглу.
Лишь чародею, чьи волосы и борода промыты дождем и висят длинными прядями, все нипочем. Он смотрит по сторонам так внимательно, что Мимару это одновременно и ободряет и тревожит. Лучше бы уж выглядел поунылее… Казался бы тогда безобиднее.
Один только Колл вздрагивает.
На третью ночь Клирик раздевается донага и забирается на вершину горки из вертикально стоящих камней. Там он едва различим, словно серая тень, но все, за исключением Колла, взирают на него с удивлением. Мимара усвоила, что Нелюдь без этого не может, ему просто необходимо порой выкрикивать свои проповеди миру вокруг.
Все слушают его тирады о проклятиях, долгих веках потерь и бесплодия, о вырождении. «Я судил народы! – ревет он сквозь завесы дождя. – Кто вы такие, чтобы осуждать меня? На что вы способны?»
Смотрят, как он обменивается молниями с небом. Даже совсем раскисшая земля содрогается от раскатов.
Отведя от него глаза, Мимара видит, что старый чародей смотрит на нее.
Местность делается совсем неровной, все труднее становится пробираться через спутанные травы и кустарник, чьи ветви стали совсем колючими за время засухи. И все же кажется, что лес начался внезапно. Край равнины словно заворачивается кверху, и из серой дымки проступают холмы, прорезанные оврагами, по которым несутся мутные потоки, а на склонах растут куртины стройных тополей и изогнутых елей.