Ричард Бэккер – Воин Доброй Удачи (страница 47)
Неважно, сколько их было, но по сравнению с необузданными шранками они представляли жалкое зрелище. Поначалу Сорвил едва мог поверить своим глазам, взирая через магические линзы адепта на огромные квадраты войсковых соединений. Шранки были прикованы один к другому цепями. Они огрызались. Беззвучно завывали. Волочили ноги в пыли. Эскелес насчитал сотню голов по одной стороне, значит, в каждом квадрате их было не меньше десяти тысяч. Сквозь тучи пыли трудно было разглядеть все четко, но все же Сорвил с капитаном Харниласом, поспорив, решили, что в колонне примерно десять квадратов. И это означало, что Сорвил был свидетелем того, что его народ знал только по легендам: закованное в цепи полчище под ударами хлыста становилось частью великой армии.
Легион рабов, как с содроганием назвал его Эскелес, избежавший этой участи. Нелюди и уршранки, объяснил он, гонят несчастных пленников до тех пор, пока след Великого Похода витает в воздухе, а затем просто перерубают цепи, соединяющие кандалы. Голод вырывается на свободу. Голод и адская похоть…
Консульт оказался реальностью. Если в Амбилике разоблачение шпиона убедило Сорвила не полностью, то теперь у него не осталось сомнений. Аспект-император воевал с настоящим врагом. И пока Наследники не придумают способ предупредить Каютаса, Армия Среднего Севера обречена.
Две недели прошли в бесплодных попытках нагнать Армию. Они двинулись на восток, постепенно заворачивая на север, день и ночь скача в надежде приблизиться к ее краю, а затем обогнать войско Консульта. Через три дня напали на следы Армии Среднего Севера, ушедшей в пыльную даль. Но как ни пришпоривали они коней, ужасное войско легко могло их нагнать. День за днем они понукали пони, но пятно серовато-коричневой дымки на горизонте, сопровождавшее Рабский легион, неизменно удалялось от них.
В конце первой недели чудесная стойкость их жиунатских пони начала идти на спад, и Харниласу ничего не оставалось, как оставлять все больше людей из отряда, ковылявших пешком, где-то далеко позади. Правило у него было простое: сильные всадники продолжают двигаться вперед, а слабые остаются сзади, независимо от состояния лошадей. Оботегву отвергли одним из первых: Сорвил успел только оглянуться, увидев, как старый сатиотиец философски улыбается, медленно переставляя ноги в пыли, оставшейся после них. Чарампа и остальные Наследники, не привыкшие к лошадям, скоро разделили его участь. Единственным исключением оказался Эскелес, хотя за ним уже закрепилось прозвище «Коновал». Каждый день его брюхо отнимало силы у очередного пони, и еще один сцион был осужден идти пешком. Маг ощущал острый стыд настолько, что начал отказываться от своего пайка.
– Я ношу его у себя на поясе, – говорил он, делано смеясь.
Остальных он стал раздражать, порой до неприкрытой ненависти. Когда Эскелес изувечил пятого пони, Харнилас выбрал вспыльчивого молодого гиргаша по имени Барибул, чтобы отдать его пони адепту.
– Что? – вскричал молодой парень. – Не можешь идти по воздуху?
– Куйя на горизонте! – воскликнул кудесник. – Мы все умрем, если я привлеку их внимание!
– Уступи свою скотину! – рявкнул Харнилас юнцу. – Я не буду просить дважды!
Барибул подъехал ближе к командиру.
– Тогда повоюем! – заорал он. – О моем отце услышат в Высоком Ши…
Харнилас поднял копье и метнул его в горло гиргаша.
Кидрухильский ветеран пустил своего пони вокруг умирающего юноши.
– Мне плевать на ваших отцов! – крикнул он остальным с резкой решимостью в глазах. – Плевать на ваши законы и обычаи! И не считая моей миссии, плевать на вас! Только одному из нас нужно добраться до Священного генерала! Одному! И Великий Поход будет спасен- так же как и ваши отцы и их дурацкие обычаи!
Адепт, пыхтя, вскарабкался на пони Барибула с потемневшим от гнева лицом, который слабые люди напускают на себя, чтобы скрыть стыд. Остальные уже повернулись к нему спиной, продолжив путь на север. Барибул был мертв, а они слишком устали, чтобы волноваться из-за этого. Все равно он был несносным выскочкой.
Сорвил задержался, разглядывая мертвое тело в пыли. Впервые он понял всю жестокость их усилий – насколько мог представить. Наследникам грозила неминуемая гибель, и если не оставлять в стороне свое малодушие и гордыню, он умрет не только без братьев, но и без друзей.
Отряд ехал по равнине, рассыпавшись в беспорядке, за каждым пони тянулся столб пыли. Цоронга ехал один, огорченный постоянными потерями верховых. Повесив голову, он то и дело опускал веки, словно вот-вот заснет. Рот у него приоткрылся. За усталостью наступила хандра, ступор перед бесконечной дорогой.
– Я следующий, – произнес наследный принц с внезапным отвращением, когда с ним поравнялся Сорвил. – Толстяк уже положил глаз на моего Мебби. Да, Мебби?
Он запустил пальцы в гриву своего пони, украшенную плюмажем.
– Подумать только. Сатакхан Высокосвященного Зеума, ковыляющий в пыли…
– Уверен, мы выка…
– Да все отлично, – перебил Цоронга, подняв руку. – Теперь, когда подданные начнут жаловаться на свои невзгоды, я могу сказать: «А вот я помню время, когда вынужден был ковылять в одиночку по долам, кишащим шранками…».
Он засмеялся, словно увидел их побледневшие лица.
– Кто стал бы плакаться такому сатакхану? Кто посмел бы?
При этих словах он обернулся к Сорвилу, но говорил, ни к кому не обращаясь, словно полагал, что слушатель его не понимает.
– Я не Наместник! – выпалил Сорвил.
Цоронга заморгал, будто проснувшись.
– Ты теперь говоришь на шейитском?
– Я не Уверовавший король, – с нажимом повторил Сорвил. – Знаю, ты думал иначе.
Наследный принц фыркнул и отвернулся.
– Думал? Нет, предводитель. Я знал.
– Как? Откуда знал?
Изнеможение снимает все покровы и маски с людей, не столько оттого, что вежливость требует усилий, а оттого, что усталость – враг пустых разговоров. Зачастую невыспавшиеся и изнуренные глухи к обидам, которые остро задевают просто бодрствующих.
Цоронга ухмыльнулся с таким выражением, которое можно было принять только за ехидство.
– Аспект-император. Он видит людей насквозь, предводитель. Думаю, и тебя он рассмотрел вполне ясно.
– Нет, я… я не знаю, что случилось в… в…
Он притворился, что язык не слушается его, а познания в шейитском настолько скудны, что только позорят его, но слова были готовы, закреплены в тех бесконечных бдениях, что он провел с Эскелесом.
– Я не знаю, что случилось в совете!
Цоронга отвел глаза, посмеиваясь над ним, словно над младшей сестренкой.
– Я думал, все и так ясно, – проговорил он. – Изобличили двух шпионов. Двух лжецов…
Сорвил вспыхнул. Разочарование накрыло его с головой, захотелось просто закрыть глаза и упасть с седла. В голове все смешалось, завертелось в бессмысленном вихре. Земля показалась мягкой подушкой. Лучше просто заснуть на ней! А его пони, Упрямец, пусть достается Эскелесу. Он сильный. Мебби останется у Цоронги, и ему не придется хвастать своими лишениями перед ноющими подданными…
Молодой король быстро отогнал от себя эти нелепые мысли.
– Цоронга. Посмотри на меня… Прошу. Я враг твоего врага! Он убил моего отца!
Наследный принц провел по лицу, словно стараясь стереть усталость.
– Тогда почему…?
– Чтобы изжить… эту травму… раздор между нами! Изжить внутренний разлад! Или… или…
– Или что? – спросил Цоронга с равнодушным отвращением.
– Может быть, он ошибся.
– Что? – расхохотался Цоронга. – Ты оказался настолько изворотлив? Варвар? Избавь меня от этих врак, пастух! Чушь!
– Нет… Нет! Потому…
– Потому… потому… – передразнил Цоронга.
Почему-то этот укол проник сквозь оцепенение, уязвил настолько, что на глаза навернулись слезы.
– Ты бы счел меня сумасшедшим, если бы я рассказал, – сказал юный король Сакарпа надтреснутым голосом.
Цоронга посмотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом – оценивая.
– Я видел тебя в бою, – сказал он наконец с какой-то безжалостностью, которую применяют в разговоре, чтобы оставить другу место для слабости.
Потом, собрав все силы, заставил себя улыбнуться.
– Я уже думаю, что ты сумасшедший.
Достаточно было один раз пошутить, и трещина подозрительности, возникшая между ними, чудесным образом срослась. Людям часто не хватает разговоров вокруг да около, чтобы сойтись, но после этого они надолго запоминают, о чем шла речь.
Слишком уставший, чтобы испытывать благодарность или облегчение, Сорвил принялся рассказывать наследному принцу все, что случилось после смерти отца и падения святого города. Он поведал об аисте, опустившемся на стены за миг до нападения Великого Похода на город. Не стал утаивать, как рыдал в руках аспект-императора. Признался во всем, невзирая на стыд и проявленную слабость, зная, что при всей холодности во взгляде Цоронги этот человек больше не будет судить его, как всех.
А потом рассказал о рабе, Порспериане…
– Он… он… вылепил лицо, ее лицо, из земли. И – клянусь, Цоронга! – собрал… грязь… слюну с ее губ. И провел по моей ще…
– До совета? – изумленно спросил Цоронга, почему-то нахмурившись. – До того, как Анасуримбор назвал тебя одним из своих верных подданных?
– Да! Да! И с тех пор… Даже Каютас поздравляет меня с моим… обращением.
– Переходом в другую веру, – поправил Цоронга, склонив голову в раздумье. – Твоим переходом.