Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 97)
Так трудились они, в то время как их братья устремлялись прочь.
Хога Хогрим, король Се-Тидонна, счел деянием своевременным и добродетельным принять на себя командование импровизированным воинством и совершил захват власти, подобный всем прочим вплоть до приведения к присяге потенциальных соперников под угрозой меча. Недовольные – более дюжины – были убиты и сброшены со скал вместе со шранками. Большинство, тем не менее, приняло этот внезапный переворот, полагая, что все само собой разрешится с неизбежным возвращением их господина и пророка. Все оставшиеся в живых, и больные, и здоровые, к этому времени уже именовали случившееся Великим Ожогом. Зная, как может сплотить людей общая принадлежность, Хогрим предложил своим вассалам именовать единым словом также и все эти жмущиеся друг к другу и распростертые на земле толпы, и тогда десятки долгобородых тидонцев поплелись по стонущим склонам и безмолвным берегам, возглашая, что они суть Обожженные.
Той ночью родилась вторая Ордалия: воинство, состоявшее из тех, кто едва мог надеяться пережить следующий день, не говоря уж о том, чтобы спастись. Черные тучи, уступами громоздившиеся друг на друга, заполнили северо-западный горизонт, и наиболее хворые, те, кто харкал и блевал кровью, лежали, взирая в оцепенелом изумлении, как темнеющие в небе гиганты одно за другим глотают созвездия. Облачный фронт вскоре навис над утесами Уроккаса низким, колышущимся пологом. Ливень не заставил себя долго ждать.
Люди исходили испариной и тряслись. Некоторые возопили и возрадовались, прочие лишь склонили головы, слишком изнемогшие под грузом своих многочисленных и тяжких скорбей. Некоторые из болящих, расположившихся вдоль берега моря, разрыдались от облегчения, думая, что дождь сможет очистить их, а потерявшие кожу визжали и выли, корчась в агонии. Дождевые капли жгли их, как кислота. Могучие потоки мчались по склонам, заливая ущелья и теснины, смывая вниз кувыркающиеся трупы, окрашивая неспокойное море в цвет черного пепла. На берегу царили грязь и страдания. Рты мертвецов полнились водой, будто чашки.
Следующим утром как на возвышенностях, так и в низинах воцарилось жуткое безмолвие. Даже плеск и шелест морских волн были едва слышны. Стылые утренние туманы опускались на вершины гор, стекали по склонам ущелий, повсеместно открывая взору чудовищное сочетание, безумный союз разрушения и смерти. Мертвецы торчали на гребнях скал, устилали склоны, скрючив свои оцепеневшие конечности и, будто живые, скалились застывшими на лицах ухмылками. Вороны и чайки устроили грандиозный пир, белые перья смешались с черными, давняя вражда была отброшена и забыта, ибо на сей раз им достался по-настоящему щедрый дар. Пустые перевалы Олорега чернели, укрытые глубокими утренними тенями. Безлюдные высоты и бесплодные вершины простерлись под пустыми небесами.
Лишь немногие из Обожженных удивились, ибо, подобно всем цивилизованным людям, они прожили всю свою жизнь бок о бок с многочисленными поветриями. Заболевших всегда бросали, предоставляя их собственной судьбе. Это было обычным решением.
Посему они просто сидели в исполненном достоинства смирении, слишком страдая от своих хворей, чтобы позволить себе еще и мучиться мыслями о бедственном положении, в котором очутились. Они старались дышать поглубже и пореже – чтобы не было слишком больно. Они выблевывали собственные внутренности. Они задыхались от мук. Некоторые препирались друг с другом, другие изрыгали изощренные злословия или проклятия, но большинство лишь молча взирало на море, дивясь тому, сколь необъятные дали простерлись ныне между ними и их близкими. Ослепленные Великим Ожогом принюхивались и вслушивались, поражаясь, что могут ощутить то, как напоен влагой воздух, и на вкус разобрать, чиста или грязна вода, которую они пьют, что простершиеся перед ними уступы и скалы можно услышать, уловив сквозь мерный рокот прибоя звук чьего-то падения. Они поднимали лица, обращая их к приходящему с востока теплу, и дивились тому, что могут видеть собственной кожей, ибо невозможно по-настоящему ослепнуть, если речь идет о солнце – до тех пор пока ты вообще способен хоть что-то чувствовать.
Некоторые рыдали.
И все до единого понимали, что их тяжкий труд подошел к концу.
Сибавул Вака просидел недвижимо всю ночь и все утро: его кожа сочилась кровью, свои льняные волосы он выдергивал из головы прядь за прядью, а ветер носил их над морем, как паутину. Когда Пройас со свитой появились вдруг на перевалах Олорега, он повернул голову, наблюдая за тем, как экзальт-генерал спускается с горы, чтобы встретиться с королем Хогримом, самопровозглашенным владыкой Обожженных. Не говоря ни слова, Сибавул встал и прошествовал вдоль скал, взгляд его был прикован к неопределенной точке где-то на западе. Его выжившие родичи пошли за ним, следом потянулись другие – чьи души вдруг освободились от гибельного оцепенения. Вскоре на ногах оказались толпы зачумленных, людские массы, поднявшиеся не из любопытства или тревоги или даже чувства долга, но лишь потому, что их братья тоже стояли, тоже куда-то шли, спотыкаясь…
Ибо они тоже были Обожженными.
Сибавул держал свой путь вниз, на заваленное телами побережье, по всей видимости, даже не осознавая, что за ним следуют тысячи. Если бы море сейчас хоть в малой степени, по своему обыкновению, бушевало, путь его оказался бы перекрытым, но оно оставалось необычайно безмятежным, достаточно спокойным для того, чтобы стала видимой поблескивающая фиолетовыми и желтыми разводами, расползающаяся по поверхности пленка жира, источаемого неисчислимыми трупами. Сибавул брел на восток прямо сквозь неглубокую воду, создавая на ней своим движением маслянистые узоры, образы, напоминающие карты каких-то еще непознанных миров, изменчивые береговые линии, которые, изгибаясь, исчезали в хаосе и небытии.
И все, кто был способен ходить – около двадцати тысяч истерзанных, измученных душ, – с трудом передвигая ноги, следовали за ним.
Плавающие в воде трупы поднимались и опускались в ритме дыхания безмятежно спящего ребенка. Накатывающие волны, плескаясь и чавкая, лизали подножия скал. Великий Ожог расколол выходящие к морю склоны Антарега, воздвиг поперек прибоя насыпи из обломков и щебня. Сибавул пробирался меж их раздробленными телами – карлик, крадущийся мимо каменных клыков, возвышающихся над ним, как башни Момемна. По-прежнему глядя на запад, он не отрывал взора от каменных стоп Уроккаса, крутыми обрывами упирающихся в устье реки Сурса.
И все, способные двигаться, брели за ним гигантской, запинающейся в волнах колонной.
На какое-то время он замер возле речного устья, взирая на медленно вращавшийся покров из шранчьих трупов, распростершийся до противоположного берега, где раскинулась Агонгорея… Поля Ужаса. Все больше и больше Обожженных выбирались позади него на усыпанный галькой берег: сборище призрачное и ужасающее, черное от ожогов, насквозь мокрое от морской воды, которая, стекая с тел, собиралась в алые лужицы. Никогда еще не видел мир воинства более жалкого: кожа свисала пластами, язвы и ожоги сочились гноем, голые зады были измазаны засохшим дерьмом и кровью. Выпадающие волосы уносил прочь ветерок, создавая над морем пелену из черных и золотистых нитей.
Никак не менее сотни человек умерло в пути. Никто из этих несчастных не имел ни малейшего понятия, зачем они здесь, они знали лишь, что поступают правильно – делают именно то, что требуется. Солнце уже опустилось со своей высшей точки и, приближаясь к горизонту, светило прямо в опустошенные очи кепалорского князя-вождя. И тут Обожженные удивленно воззрились на мертвецов, заметив, как только что вынесенные в море трупы тащит назад к устью реки, в то время как новые тела, плывущие по течению, все продолжают прибывать, проталкиваясь и устремляясь на юг. Начался прилив, пронеслось средь них невнятное бормотание. Приливы, благодаря которым Нелеост стал в свое время соленым, с незапамятных времен застопоривали течение Сурсы. Так произошло и сейчас. Речные воды сделались мутными и вязкими от разлагающейся плоти.
Все больше и больше шранчьих тел, скомканных и перепутанных, выкатывалось из морских глубин, образовав в итоге чудовищный затор, перекрывший все устье реки. Кое-где в этом изгибающемся, покачивающемся на волнах сплетении тел виднелись и светлые волосы. Сибавул Вака ступил на полузатопленные тела. Он шатался и спотыкался, словно только что начавший ходить карапуз, но тем не менее шел по этому огромному, мертвенно-бледному полю, каждым своим шагом поднимая тучи мух, разлетавшихся, словно ил и песок под ногами человека, ступающего по речному дну.
Люди рыдали, наблюдая это мрачное зрелище.
И следовали за ним.
Глава шестнадцатая
Момемн
Говорят, что люди не случайно обращают свои молитвы лишь к Богам и мертвым, ибо лучше услышать в ответ молчание, нежели правду.
VI. Игра, будучи целостным воспроизведением целостного, жестока к случайным прохожим. Проиграть Игру – все равно что потерпеть неудачу в любви.
Честь пробудить ото сна благословенную императрицу Трех Морей досталась дряхлому Нгарау, великому сенешалю. Однако мамочка прогнала мешколицего евнуха, вместо этого решив понежиться в кроватке со своим маленьким мальчиком. И теперь он лежал в ее объятиях, притворяясь спящим, прижимаясь спинкой к нежному теплу ее груди, и исподтишка рассматривал пастельные пятна, разбегающиеся по украшенным фресками стенам, – отсветы утреннего солнца. Он не уставал удивляться тому, как его душа могла плыть и парить в ее объятиях – соединенная с ней, но невесомая и безмятежная.