Ричард Бэккер – Великая Ордалия (страница 87)
Грохочущий вопль раскалывал Сущее. Колебались в равной степени и люди, и шранки.
Уши заныли от внезапно нахлынувшего абсолютного безмолвия. Глаза закатились, обращая все взгляды к небесам. А затем надо всем этим буйством явился свет, словно из какого-то неописуемого и невыразимого места. Ослепительно-белое сияние исходило прямо из небесной лазури…
И оно стало вдруг человеком, святым аспект-императором, который в раздуваемых ветром одеяниях висел высоко в синей пустоте осеннего неба. Образ его исходил потусторонним сиянием.
– Бегите прочь от Даглиаша! – прогромыхал его голос.
Повсюду, от Эренго до оснований Уроккаса, сражающиеся изумленно взирали вверх.
– Бегите. Скройтесь из самого вида его!
Адепты немедленно развернулись и зашагали по небу, оставив бьющихся на земле в их бедственном положении. Мужи Ордалии заколебались и дрогнули, все больше и больше их сородичей позади устремлялись прочь. Твердые сердцем продолжали стоять на своих местах, понимая, что попытка отступить будет означать гибель. Они перестраивались в плотные каре, занимая круговую оборону, ибо боевые линии рядом с ними рассеивались, становясь разбегающимися и истребляемыми толпами.
Шранки кромсали и рыхлили землю, с визгливыми завываниями подбрасывая ее в небеса. И устремлялись вперед.
Кевочал – так на древнем аорсийском наречии звалась эта квадратная башня. Алтарь. После разрушения Циворала она оказалась самым могучим из оставшихся в крепости бастионов – или просто так привиделось мечущемуся в панике взгляду. Саубонова дружина растратила время, на которое утихла Орда, взывая к ведьмам над крепостью, сперва умоляя, а затем проклиная их увитое золотистыми лентами шествие. Горстка Свайали искоса взирала на то, как они бежали следом, возможно, ведьмы даже терзались от стыда и жалости, но и только. В сущности, они просто ушли.
Саубон меж тем уже разглядывал укрепления вокруг, пытаясь оценить тяжесть положения, в котором очутилась дружина. Он забрался на нагроможденные Келлхусом обломки и встал на внутренней стене Риборрала, обозревая помрачающие ум декорации настигшего их гибельного рока.
Хребет Уроккас громоздился перед ним, уже без диадем из призрачного колдовского света. Последние из Свайали, напоминая золотистые хлопья снега, брели над беснующимися скопищами. Зрелище заставило его пошатнуться – на целые скрежещущие мили простиралась Орда, ее титанический вой похитил всякую надежду на саму возможность услышать звуки человеческой речи. Север. Юг. Запад. Восток. Казалось, сама земля состоит из белесых, воющих лиц.
«Он вернется, – настаивала часть его. – Тебе нужно лишь суметь оставаться в живых достаточно долго».
Ему не нужно было говорить что-либо вслух, дабы направлять своих дружинников или отдавать им приказы. Рыцари Льва Пустыни воззрились на него, как только последняя Лазоревка исчезла за стенами, и теперь пристально вглядывались в его голубые глаза, считывая застывшую в них обреченность. Он указал им на Кевочал. И тогда, выбрав ее из всех укреплений, разбросанных по распотрошенному сердцу Даглиаша, они собрались на верхушке последней из по-настоящему могучих башен древней крепости.
Продержаться.
Саубон, вынужденный двигаться к башне вдоль внутренней стены, ожидаемо добрался до осыпавшейся боевой площадки последним. Немедля воины выстроились оборонительной линией вдоль парапетов, лишенных зубцов. На востоке до неба воздвигался Ингол, столь громадный, что весь мир на его фоне казался лишь шкурой, наброшенной поверх пня какой-то исполинской секвойи. Олорег был виден почти целиком, хоть и смутно, зато за ним титаническим силуэтом вырисовывалась туша Мантигола, склоны которого полыхали огнем. Блестящая гладь Нелеоста, слегка подернутая рябью на ветру, простиралась на юге. На севере равнина Эренго проступала из-под покрова Пелены. А от равнины до моря раскинулся придавленный и удушенный шранками мир – начиная от скопищ, визжащих и беснующихся прямо под стенами крепости, до клубящихся вдали толп, уродливыми снопами разбросанных по голым скалам и плодородной земле. Изобилующей личинками и изрытой червями…
Он придет!
Они обнаружили, что стоят теперь на другом плоту, плывущем по иным, намного более опасным морям. А еще этот плот тонул. С полуразрушенного парапета Саубон вместе с остальными наблюдал за скачущим, машущим когтистыми лапами приливом. Его дыхание превратилось в ветхую конопляную веревку, которая, дергаясь взад-вперед, пилила его сердце. Проворные и проникающие повсюду существа уже буквально затопили внешние укрепления и, прорвавшись сквозь разбитый створ внутренних ворот, словно растущим прямо на глазах побегом, проникли в замковый двор. Саубон чувствовал какой-то странный, непривычный ужас, ощущение, приходящее обычно к тем, кто издалека наблюдает за своей приближающейся погибелью – нутряное знание, понимание, засасывающее, словно яма.
Он вернется!
Они видели, как ведьмы бредут прочь над заходящимися визгом просторами, в своих развевающихся одеждах подобные золотым цветам. Они видели его, как искру над горными пиками или над сияющими в солнечном свете песчинками побережья. Слышали его внушающие страх наставления.
Даглиаш был поглощен суетливым бурлением. Повсюду, куда ни глянь, шранки просачивались во все щели в изъеденном веками камне, словно проворные и гибкие мальчишки. Воины смотрели, как омерзительные массы мечутся по Риббаралу, видели, как соляная статуя Гванве исчезла под натиском скребущих пальцев, заметили даже, как башраги вырываются из выпотрошенной ямы на месте Циворала – из Колодца Вири. Этот поток едва не закрыл от их взора блеск неземного золота, исходящий от загадочного вместилища.
Сама земля, казалось, кишит паразитами и гниет.
Ну пожалуйста! Как мог я не верить в тебя?
Повернувшись, Саубон увидел Богуяра: тот опасно склонился над выступом парапета, яростно бил себя в грудь и извергал на головы врагов потоки какой-то неслышимой брани. Лицо его, налившееся кровью, алело столь же ярко, как и его борода, нити слюны в ее прядях блестели в солнечном свете.
Ты знаешь мое сердце лучше, чем я сам!
Словно к огрызку яблока, брошенному в муравейник, Даглиаш сползался к ним. Шранки сбивались в колонны, валили оравами и толпами, со всех сторон стекаясь к Кевочалу. Черные стрелы уже летели в людей, колотя по парапетам. Воины в ответ выламывали камни из искрошившейся кладки и швыряли их вниз, на головы существ, которые уже лезли наверх прямо по стенам башни.
Холька устроил целое представление, вытерев огромным булыжником свой окольчуженный зад, а затем яростно метнув камень в тощих и умудрившись добросить его до самой стены, вдоль которой Саубон чуть ранее бежал к башне. Сразу трое существ упали замертво от этого булыжника – и весь отряд тут же разразился ободрительными возгласами, словно приветствуя удачный бросок счетных палочек. И тут экзальт-генерал осознал со всей глубиной и очевидностью… Смерть, понял он. Смерть! Он постиг всю грандиозность врученного ему дара.
– Восславьте его! – смеясь, прокричал он не способным его услышать, но еще способным верить людям. – Хвала нашему святому аспект-императору!
Явилась смерть. Она всегда является. Но встретить ее можно по-разному…
И мало кому достается смерть столь славная, какая досталась им.
И его дружина, его люди узрели это, как и он сам. Невозможный свет их господина и пророка воссиял в их очах и сердцах. Они смеялись и ликовали, хотя весь мир щетинился железом и вопил, – и продолжали смеяться даже тогда, когда первые из них рухнули на колени со стрелами в глазницах.
– Слава! Слава ему!
Шранки вскарабкались на стены и уже перебирались через парапеты.
– Хвала Анасуримбору Келлхусу!
Смерть закружилась вихрем.
Саубон противостоял натиску, кромсая врагов, ломая свистящие в воздухе тесаки, круша черные шлемы. Сначала казалось, что это легко – рубить и резать рычащие морды, стоит только им показаться над краем башни. Люди сбрасывали шранков вниз, словно визжащих кошек, и казались неуязвимыми в своем бастионе. Дождь из черных стрел сразил омерзительных тварей не меньше, если не больше, чем воинов Саубона. Тридцать восемь душ оставалось в его отряде. Сообразуясь с возникавшей то тут, то там нуждой, они расположились по периметру боевой площадки Алтаря линией, становившейся все тоньше, ибо все больше и больше шранков взбирались на башню со всех сторон. Кевочал вскоре выглядел словно одетым в гротескную юбку из карабкающихся по его стенам тварей, башня казалась теперь лишь не слишком высоким восьмиугольным валом, почти погребенным в кипящем, словно суп, сборище гнусности. Создания уже перехлестывали через все парапеты. Защитники вынуждены были отступить, сомкнув ряды и образовав круг, в котором каждого человека отделяла от его задыхающегося от усталости брата лишь пара шагов. Саубон продолжал возглашать имя своего господина и пророка, хотя уже и сам не знал, делает ли он это ради воодушевления или ради мольбы. Никто не смог бы услышать его, поглощенного гниющей глоткой Орды, а имя аспект-императора стало чем-то пустым, лишенным значений и смыслов, только рефлексом, порожденным ужасом, насилием и прочими формами Тьмы, что была прежде. Да и воины его уже напоминали тени, сражающиеся с другими тенями – ползущими или же скачущими. Мир каким-то странным образом резко свернулся, сжался внутрь себя, став туго натянутым пузырем, жадно всасывающим последние мгновения жизни и смерти экзальт-генерала. Его нимилевый клинок вонзался и рубил, резал и кромсал бледную, как рыбье брюхо, кожу, прокалывал щеки, крушил зубы. Стрелы со звоном отскакивали от его шлема, бессильно стучали по его древнему куноройскому хауберку. Он пнул обветшалую кладку парапета, обрушив целую секцию, и встретился взглядом с очередной цепляющейся за стену мерзостью. Глаза, подобные черным мраморным шарикам, утонувшим в наполненных маслом глазницах, искаженное яростью лицо, смятое как зажатый в кулаке отрез шелка, слюнявая, полная дикости, ухмылка, изгибающаяся все сильней и сильней – до каких-то совсем уж немыслимых пределов лишь затем, чтобы пропасть, исчезнуть, раствориться…